— Так лучше? — голос был уже не только в голове. Он был вокруг — в воде у борта, в мягком наплыве тумана, в листе, скользнувшем по ее руке. — Меня называют по-разному. Хозяин глуби. Царь-омут. Водяной. Ты можешь звать — как тебе удобней.

— Я буду звать тебя так, как захочу, — не плясала она вокруг имен — просто сказала. — И если уж ты явился — говори прямо. Зачем ты зовешь меня?

Он улыбнулся не губами — поверхностью воды. На ней, как укус, возник и тут же растекся лунный блик.

— Ты пришла туда, где поют. Ты поешь правильно. Мои воды любят такие голоса. Они — как первый лед: чистые, звонкие, острые. На них хочется встать.

— Я — не твоя, — ответила Арина. — Голос мой — мой. И ноги — мои. На них я стою сама.

Произнесла — и почувствовала, как кровь ударила сильнее; слова всегда отдавались ей телом. В глубине пошло едва слышимое биение — редкое, глухое. Она узнала этот ответ — сердце омута — и чужое сердце.

— Не моя, — согласился он без обиды. — Пока. — И вдруг — так легко, без усилия, будто это и не действие, — что-то холодное, влажно-прохладное коснулось ее шеи, сразу под ухом. Не ветер: у ветра нет такой внимательности. Не лист: лист не умеет выбирать. Прикосновение жило — осторожное, задержавшееся на миг, исследующее. Как губы. Как поцелуй, который узнает, где у тебя бьется кровь.

Арина вздохнула — коротко, непроизвольно. Вздох этот был не страхом, а удивлением своего же тела. По коже от шеи к плечам, от лопаток к ключицам побежали мурашки — мелкие, как семена маковые. Это было так неправдоподобно — и так действительно, что на секунду мир остался только в этом круге кожного жара и влажного холода.

— Не смей, — сказала она, но голос ее не сорвался, был низким, туго натянутым, как струна. — Не вздумай брать без моего слова. Я — живая. И я — не вещь.

Прикосновение исчезло — мгновенно, как вспугнутая рыбка. Но след его еще жил, как будто кожа сама держала память о нем.

— Ты не вещь, — согласился он спокойно. — И потому я не трогаю тебя руками. И потому у меня — миражи. Я учусь твоим границам. Ты скажи — что можно?

Арина горько усмехнулась — самой себе, своей внезапной дрожи, и — ему.

— Можно — слушать, — сказала она. — И говорить. Можно — смотреть. А остальное — я скажу сама.

Она самого себя удивила тем, как поставила условие, и как легко оно легло на воду, как закон. И — словно признавая его — болото чуть вздохнуло, и снова стало слышно, как тонко капает с листа на лист — капля, еще капля — редкими ударами.

— Красиво говоришь, — отметил он. В голосе не было усмешки; он звучал, как дождь в августе — серьезно и мягко. — Тогда — слушай, Арина. Здесь — мои. Там — твои. Меж ними — вода. Ты не одна в моих границах. Тутницы, что тянут за подол — не тронь их, не смотри им в глаза, если позовут плясать. Лешак смотрит отсюда — из того стенистого, помечает тебя запахом — он любопытен, но он — лесной, не водный. Шишига под корнем — шуршит — не бойся: она любит пугать тех, кто боится. Русалки вдалеке — видишь? — мокрые косы на ветвях, это их белые пальцы, а не мотыльки. Они знают песни хуже тебя, но им нравится, когда им завидуют. Болотник — старший мой слуга — лежит под кувшинкой, ровно, как жердь; он считает твои вдохи. Они все — здесь. И все — слушают.

Арина посмотрела туда, куда он сказал — и, как ни странно, увидела. Там, где белеющая кувшинка колыхалась, будто сама от себя, в глубине тянулась длинная темная тень — неподвижная, как коряга, и от этого — заметная. На соседней ветке ивы действительно поблескивали, как капли, длинные, слишком ровные поблески — и приглядевшись, Арина поняла: волосы. И разом — не испугалась. Из камыша, совсем рядом с лодкой, выглянула морщинистая, как корень, мордочка — по-детски любопытная — и тут же спряталась, затаив хихиканье. В стороне, где лес подходил ближе, хрустнул сухой сучок — и в темноте, не показывая себя, обернулся, как огонь в очаге, странный взгляд — лесной.

— И что? — спросила она. — Я — пела для себя. Теперь для тебя? Или — для всех?

— Пой для воды, — тихо ответил он. — Она — не я, она — больше. Я — то, чем она себя помнит. Пой — как умеешь. И помни: я не поломаю тебя песней, если скажешь «нет».

Ее упрямство на секунду уступило — не ему, воде. Не просьбе — слышанию. Она снова вдохнула — глубже. Настроила себя — как инструмент. И запела.

Теперь песня была другой: та же — но глубже. В ней появилась такта, которой не было раньше, — на самом дне голоса, где живет низкий гул, как прежде — в ночной печи. Она пела про луночку, упавшую в омут и ставшую монетой; про черную прядь воды, что гладит с шеи до плеча, — бьется у кости и уходит; про глаза, в которых можно не утонуть, если смотреть не просить. Пела — и слушала, как в ответ под лодкой медленно смещаются невидимые массы: как будто в самом основании мира кто-то переставил камень.

Легкий холодок снова коснулся ее — не шеи, не лица — запястья, внутри, там, где кожа тоньше. Нежнее, чем в первый раз. Арина дернулась — не отстранилась — и сказала:

— Сказала же: пока — смотреть.

— Это — смотрю, — ответил он легко. — Разве глаза смотрят только глазами?

Она усмехнулась опять — на дне голоса. И именно от этой усмешки по телу еще раз пошли мурашки, потому что она почувствовала — не только он ее читает — и она его. В том, как он «смотрит», было удивительно мало алчности и много — узнавания. Как когда остывшая вода касается ожога — не чтобы взять, чтобы снять жжение.

— Как тебя зовут? — спросила она, когда песня на миг отпустила. — Не для чужих. Для себя.

— Я не храню человеческих имен, — ответил он, и было в этом не хвастовство, а данность. — Имена приходят извне и уходят. У меня — звучание. Так меня узнает глубина.

— Тогда дай мне звук, — попросила она неожиданно мягко. — Тот, что твой. Я буду знать, что это — ты.

Туман, казалось, на миг стал плотнее, и в этой плотности что-то прозвучало — не нотами. Как будто кто-то провел по огромной натянутой струне рукавом. Низко, глубоко, так, что отозвалась грудина, и даже пальцы на ногах почувствовали этот отклик. Арина не удержалась и улыбнулась — искренне, в темноту.

— Слышала, — сказала. — Запомню.

— Запомни, — отозвалась вода. — Я тебя — уже.

Она не была невестой его воды; она была голосом, который сам пришел. И он говорил с ней — не с вещью, не с добычей, — с человеком. Это она поняла очень ясно. И в эту ясность вплелось то самое, запретное, колющее внизу живота, от чего становится трудно сидеть прямо и хочется — да, хочется — чтобы еще раз коснулись ее холодом. Не чтобы взять. Чтобы вспомнить, что она живая.

— Скажи, — она не отвела глаза от черной глади, в которой ловила его омутные зрачки. — Если я уйду сейчас — ты отпустишь? Если я скажу «нет» — ты не придешь за мной?

Долгая пауза. Длиннее, чем туман способен держать один облик. И в этой паузе — правда.

— Я — вода, — наконец сказал он. — Я не иду. Я — жду. У меня — терпение. У людей — нет. — И после мгновения, мягче: — Если скажешь «нет» — я не возьму. Если скажешь «иди» — я приду. Ты — живая. Ты — решаешь.

Ее плечи расправились, как у рябины, на которую сели птицы и улетели. Это был ответ — тот самый, который делает дорогу ровней без единого камня. Она кивнула — сама себе. И вдруг — как в награду за честность — сухие, холодные, и в то же время невероятно живые губы вновь коснулись — не кожи, воздуха над ней — так тонко, что жар и холод схлестнулись в одну волну. Легкое «мм», не звук — присутствие. Чуть ниже уха, там, где кровь иногда заставляет серьгу качнуться. Легче, чем прошлый раз. Внимательнее. И от этого — глубже.

— Хватит, — прошептала она, чувствуя, как голос становится шершавым. — На сегодня.

Он отступил — без упрямства, без укора, с тем спокойствием стихий, перед которым человеческая суета всегда смешна. Вода снова пошла едва заметной рябью. Лягушки сменили тон молчания на тихие гортанные звуки. Где-то провел глазами лесной — и эти глаза не стали ближе. Болотник под кувшинкой двинулся — на пальм толщину.