Он повернул к ней лицо — резче, чем обычно. В омутных глазах прокатился вал.
— Они пришли не молиться, — отозвался, глухо. — Они пришли брать. Ты — не их. Ты — моя гостья. Я держу слово, но землю — не отпущу. Сегодня — не про смирение. Сегодня — про границу.
— Границу можно поставить камышом, — упрямо сказала Арина. — Не кровью.
Он моргнул медленно, едва, будто его по лбу провели ледяным ножом.
— Кровь — не моя пища, — тихо. — Но вода сама возьмёт своё, коли на нос ей становятся в сапоге. Я — не человек, Арина. Я — вода. Я отвечаю тем, чем меня зовут.
Она шагнула ближе — не боясь его ярости, как не боятся грозы те, кто вырос под открытым небом.
— Тогда позволь мне — первой. Я выйду к ним на голос. Я утишy их песней. Пускай увидят — я живая, а не «нечисть». Пусть уйдут.
— И тебя вытащат на багор? — холодно усмехнулся он. — Ты думаешь, они пришли слушать? Они пришли осушать. Сухим железом мне по пальцам.
— У тебя обет, — напомнила она — и подняла руку с красной ниткой. Узлы лежали тесно, крепко. — Не тронешь меня без моего слова. Я скажу — «ступай со мной», — и ты не двинешься ближе, чем на ширину ладони. А ежели я скажу «стоп» — остановишься. Дай мне шаг. Один. Твоя ярь — за мной, а не впереди.
Он долго молчал — не шумом, молчанием, как в лесу перед молнией. Взгляд его уходил ей за плечо — туда, где вода уже крепла. Из-под свода донёсся гортанный голос Осетрины:
— Господин, бывалые лодьи пошли. Идут коряво, да упёрто. На носах — крест, на ртах — злость. Если молчать — сами не уйдут. Надо ткнуть.
— Ты их хочешь спасти? — наконец вернулся он к ней, без злобы — с той усталостью, что она уже разглядела в нём. — Тех, кто тебя в сеть тащил? Кто железом сухим меня бить пришёл?
— Хочу спасти себя в себе, — ответила Арина просто. — Если ты возьмёшь их кровь — у тебя будет власть. А у меня — вина. Мне нести её. Неси лучше моё «спой», а не их «ой».
Он посмотрел на красный узел. Пальцы его — сильные — шевельнулись, как будто хотели коснуться — удержались. Он кивнул коротко:
— Слово. Один шаг — твой. Но знай: я рядом. Если они пойдут на твоё горло — я сделаю из их огней холодные звёзды.
Наверху, там, где вода тонка, как стекло, и туман толще мешка с зерном, лодьи уже заходили в самый кочкарник. Бубенцы звякали — избивают тропу. Ведун шептал, связывая узлы на красной нитке:
— По Божьему миру ходим, по нечистым водам плаваем. Кто нам попрёком — тот будет под порогом. Кто нам в глаза — тому песня в уши. Кто нам костёр — тому вода по горло.
— Коротко да по делу, — одобрил Аверьян. — Греби, сказал!
На середине протоки факел у кормы внезапно начал чадить, как мокрая лучина, и тяжело чмокнул — погас. За ним — второй, третий. Под шестом что-то пружинило, как жирная рыба. Бурлящие круги из ниоткуда пошли по глади — то ли ветерок, то ли что-то массивное поднялось и ушло в глубь.
— Слышишь? — шепнул один охотник. — Как будто смеются.
— Не слушай воду, — рявкнул ведун, но рука его и сама подрагивала. — Смотри на меня. Смотри на нитку. Не смотри вниз.
И в этот миг вода прямо впереди лодьи стала не водой — стеной. Туман сгустился в столб, и столб этот начал перемещаться поперёк протоки. Камыши легли, как пряди волос на лбу у утопленницы. Внутри столба что-то шевельнулось, но формы не было — только ощущение: кто-то старый и огромный выпрямился во весь рост.
— Чудо-юдо… — выдохнул один из мужиков, и крест у него на груди ударил по ребрам.
Арина поднялась с воды, как поднимаются из купели — неторопко, не прячася. Платье её, сшитое из лунной ряби, светилось тускло; волосы лежали тяжёлой тенью. Она держала руки открыто, ладонями — к людям.
— Не глухие ли вы? — сказала она просто, голосом, в котором не было ни страха, ни хвастовства. — Я — живая. Я ушла сама. Я не зовусь «нечисть». Возвращайтесь к своим домам. Тут — не ваша стезя.
У первого челна острие пики качнулось — тут же стало ровным. Голос Аверьяна разрезал туман, как нож.
— А-а, девица… нашлась, голубушка. Значит, не утянуло. — Он расправил плечи, как на торгу. — Ладно. Пора домой. Воля твоя кончилась. Мужу пора знать, где его жене место. Возьми её!
Он знак подал — короткий. Сразу двое поднялись по ногам — сеть с бубенцами полетела, полынь дымом пошла. Аркебузы поднялись — и тут же опустились: порох скис — предатель.
— Назад! — крикнула Арина, но те, кто кидал, уже бросили.
Сеть, тёплая, сухая, пахнущая солнцем — и жаром у печи, — упала в воду, задела край её платья — и… соскользнула. Вода под ней в тот миг стала гуще, как рука, подхватила, и сеть не нашла места.
— Дан… — она хотела назвать его старым именем — остановилась. — Хозяин! Стой!
Вода вздрогнула на слово «стой» — узнавая узел. Он — остановился. На дыхание. На пол-удар сердца. Этого хватило, чтобы никто в ту секунду не утонул.
— Ещё шаг — и я буду брать, — произнёс он негромко, но так, что голос его упал каждому — на язык солью. — Уходите, береговые псы.
— Я деньги плачу воде, — скалился Аверьян, — вью ей свечи, приношу — как велено. Имею право спросить плату: девка — моя. По слову — купецкому. По руке — отцовской. Отдавай!
— Ты — платишь за своё плаванье, — отозвался голос, в котором гулом шёл Камень-Глас. — За канаты — чтобы не рвал, за глубину — чтобы не сажал. За дев — не платят. Девы — не бочки.
— Здесь — мои — законы! — хлестнул Аверьян, и поводья ярости прошли по лицам его людей: чужая власть в их горло залезла.
— Здесь — вода, — сказал Хозяин, и вода под ногами лодей вдруг сделалась мягкой, как сырой хлеб. Челн справа повело, он сел боком, пополз; шест упёрся — ушёл в пустоту; на борту пальцы белые, как рыбья брюхина. Ведун, не выдержав, закричал:
— Колокол бей! Бей колокол!
Малый медный колоколёнок, привязанный к древку, загремел. Звук был сухой, чистый, как мороз. Вода на миг отшагнула — как от уголька. Он тихо, но заметно поморщился.
— Сухость, — шепнула Арина. — Колокол от печи. Слышно тебе?
— Слышно, — коротко. — Неприятно.
— Тогда не колотись об них, как об камень, — попросила она вполголоса. — Обтёк, прошёл — и вон. Твоя сила не в том, чтобы ломать.
Он дернул бедрами воды — и буря началась не скоро — сразу. Туман, только что ленивый, вдруг сорвался, побежал, как барашки по ветру. По черным глади пошли белые полосы — вода побелела, как при метели. Камыши согнулись, зашаркали, чертя листьями по воде. На дальнем плесе поднялось — не воронка, не вал — тяжёлое, тупое движение, как если бы огромная спина шла под водой поперёк протоки.
— Греби! — рявкнул Аверьян, и мужики грянули веслами — в пустоту. Весло ушло — обратно не вернулось. Под бортом что-то толкнуло — не снизу, сбоку: щучья стража, исполнив взгляд хозяина, подрезала канаты, перетёрла льняные связки. Угри-жгуты метнулись, попутали ноги тем, кто порывался вставать — и те плюхнулись обратно. Пиявки не шли — их держали лекари — не час. Жабы с дальнего лимана ударили время — «раз… два… три…»: буря встала.
Одна лодья, ту, на которой не было Аверьяна, но был тот, кто смеялась громче всех, когда сеть бросали, — поехала носом вниз. Не резко: будто кто из-под неё вынул доски и заменил на траву. Вода, которая всегда берёт ласково, на сей раз взяла туго, коротко — и закрылась, как дверь.
Крики — не долгие, разбитые ветром. Колокол завяз в полыни, звякнул последний раз — и замолчал. Факелы погасли один за другим, чёрные хвосты дыма легли на воду, а потом исчезли. Остаток ватаги, кто не потерял голову, ухватился за полузатонувшие кочки, за вывороченные корни и тянул, сопя, хрипя, проклиная.
Аверьян стоял на носу своего челна и не дрогнул. Он был выучен стоять на торгах, где тебя обводят вокруг пальца, и на переправах, где течением лодью разворачивает поперёк. Он поднял пику и ткнул ею куда-то в темень, не глядя.
— Не уйду! — сказал он, и голос его был хриплым, с солью. — Пока не заберу своё!
— Возьми — то, что твоё, — прозвучало снизу, и из петли вокруг его шеи, где висел кожаный мешочек, что он спрятал под шубой, выскользнула тонкая цепочка. Серебряное кольцо с чёрной полосой — не простая побрякушка, а оберег, сделанный городским мастером — соскочило и ушло в воду. Он хотел ухватить — пальцы встретили пустоту. Ледяной ветер ударил ему в лицо тогда, когда ветра не было. Глаза его на миг сузились — не страх, злость.
