В ту ночь мы оба отчаялись, когда меня

оставили там, и я плакал и плакал

под одеждой, под напрасно горящей лампой

в спальне всю ночь. «Боже, ну что,

что болит у тебя, дитя?» Срочные

давние дальние боли, страшнее

пещерных вод. Ее беспомощность не помогла.

………………………………………

Возвращенье хрипа, дуновенье шепелявых согласных.

Всплески между судном и доком, куда,

animula, я со временем возвращаюсь живым,

с поворотом и плеском парома вниз по озеру Белфаст

к до краев застекленному транспорту поездов,

к самой сути «Вот-ты-где-где-ты?»

поэзии. Спины домов подобны ее спине.

Скотобойни и прессы во дворах, выходящих

к полустанкам морской Британии,

золотые поля пшеницы.

Я приехал в Саутворк, выйдя из пасти туннеля

на солнечный свет, где дышала Темза.

Если встать на стул с выгнутой спинкой, я мог дотянуться

до выключателя, мне разрешали, за мной наблюдали.

Касанием крошечной кнопки включить волшебство.

Повернуть их ручку без проводов, чтоб зажегся свет

на шкале. Мне разрешали, за мной наблюдали,

как я вольные волны ловил на всех станциях мира.

А потом все ушло. Завершились новости

И Биг Бен. Отключили радиосеть,

за выключением – тишина, кроме

тиканья спиц для вязанья и ветра

в дымоходе. Она сидела в шлепанцах на меху,

над нами сиял электрический свет, я боялся

грязного кремнеобразного излома ее ногтя.

Жесткий, блестящий, он, наверно, все еще там

среди бусин и позвонков в земле Лондондерри.

Из сумки

I

Из сумки Дока Керлина мы все.

Он приезжал с ней, исчезал в дверях

и появлялся снова, чтоб помыть

носатые пузатые свои

в тазу ладони. Открывалась нам

(цвет ушка спаниэля изнутри)

изнанкою зияющего рта

пустая сумка. Доктор, как факир,

разматывал нас, прятал инструмент,

перевязав и обернув его,

как фартуком, назад, в ее нутро;

затем он с пухлой сумкою в руках

в дверь уплывал ковчегом, спрятав киль…

До следующего раза, и опять

входил, укутан в мех воротника,

ссутулившись. Стерильный запах спирта,

голландский блеск сатиновой подкладки

его жилета, блики на пинцете.

И было важно приготовить воду —

Не кипяток, и не едва живую,

но дождевую, для него специально:

«Спасибо вам» – «Ну что вы, вам спасибо»,

он быстро, жестко руки вытирал

и подставлял их резко под пальто

верблюжье с мягким шелком изнутри.

Однажды взгляд гиперборейских глаз

на мне остановился, точно две

замочных скважины, куда я всякий раз

смотрел, когда он был у нас. Фарфор,

лед с молоком и зябкой белизны

блестящий кафель, сталь крючков и хром

стерильных инструментов, на полу

в опилках – кровь густеющая. Вверх

смотреть – и вот уже младенца части

являются на свет: вот ножки, ручки,

лодыжки, локти, пальчики и пенис,

как розовый бутончик в бутоньерке.

II

Poeta doctus Петр Леви сказал:

святилища Асклепия (они же

асклепионы) были как больницы

в Элладе. Или Лурдские часовни,

как говорит poeta doctus Грейвс.

Я говорю, поэзией леченье.

Так в Эпидавре я внезапно понял,

что место это – тот же санаторий

с гимназиумом, ванными, театром,

площадка инкубации техничной

и ритуальной, означавшей сон,

когда случалось вам богоявленье…

Бесшляпый, шаткий, собственною тенью

я с жертвенником шел по площадям —

то было в Лурде в 56.

И я едва не потерял сознанье

от дыма и жары, потом еще раз,

когда нагнулся за пучком травы

и ясно вдруг увидел: доктор Керлин