— Ну и не обижайся, сынок, — Стэкпол откинулся на спинку кресла. — Ты отчислен. Приказ подписан сегодня утром. Ты больше не студент Калифорнийского университета. Иди в общежитие, собирай манатки. Книги сдай в библиотеку до пяти вечера. Повторяю: до пяти.

— Понятно, — сказал я, вставая — А можно оформить академический отпуск на год?

— Эта опция существует для тех, кто выполняет условия договора с университетом. Она не для тебя. И чтобы ты не натворил глупостей на дорожку, за тобой присмотрят, — добавил Стэкпол и нажал кнопку на селекторе. — Пригласите охранников кампуса.

В кабинет вошли двое крепких мужчин в форме: песочные рубашки, широкие ремни, правда без кобуры, и тяжелые фуражки. Они выглядели вполне серьезно, хотя в их глазах, в отличие от Стэкпола, читалось что-то похожее на обычную человеческую скуку.

— Сопроводите мистера Миллера до его комнаты, — распорядился начальник финуправления. — И проследите, чтобы он покинул территорию кампуса со всеми своими вещами.

Мы вышли из здания. Теперь я шел в окружении двух охранников. Студенты, видевшие наше шествие, провожали меня удивленными и сочувствующими взглядами. Я чувствовал себя преступником, хотя моей единственной виной было отсутствие денег на счету в мире, где меня еще вчера не существовало.

Один из охранников, постарше, с пышными усами, негромко произнес, когда мы отошли на приличное расстояние от администрации:

— Не бери в голову, парень. Стэкпол сегодня в ударе. Ты уже третий за неделю, кого он вышвыривает. Говорят, у него язва разыгралась, вот он и бесится. Зверь, а не человек.

— Ему плевать на студентов, — добавил второй, помоложе. — Нет чека — нет места. Людоедский капитализм в чистом виде, верно?

— Говорят, в Советском Союзе образование бесплатное. Для всех — поддакнул усатый — Вот куда надо валить из этой страны. Ей конец!

Я чуть не засмеялся этой сентенции. Сейчас Союзом правит товарищ Коба. И он ввел плату за обучение в старших классах и высших учебных заведениях. Отменят ее только через несколько лет после его смерти. Которая случится уже скоро - в следующем году. Кто там будет дальше рулить? Триумвират - Маленков, Хрущев, Берия. Ах да, еще Молотов Потом Берия “вышел из доверия и товарищ Маленков надавал ему пинков”. Английского шпиона расстреляют, Хрущев последовательно сожрет всех соратников. А его уже потом задвинет Брежнев и Ко. Довспоминать отечественную историю я не успел, мы пришли в общагу.

Рыжий еще не вернулся с лекции - я начал механически складывать вещи в чемодан. Мои руки сами находили нужные предметы: белье, рубашки... Когда дошла очередь до календаря на стене, я замер. Мэрилин Монро смотрела на меня, всё так же маняще. Я осторожно поддел кнопки, стараясь не порвать бумагу, и свернул календарь в рулон.

— Как жизнь-то повернулась, — пробормотал я.

— Слушай, Кит, — усатый охранник прислонился к косяку двери. — Мы с парнями всё понимаем. Давай так: ты собирай шмотки, а книги мы сами в библиотеку забросим. Нам всё равно в ту сторону идти, а тебе с чемоданом таскаться не с руки.

— Спасибо, — искренне ответил я.

Я продолжал сборы. На самом дне большого шкафа, под стопкой старых газет, я обнаружил то, чего не заметил утром — пачку писем, перевязанную грубой бечевкой. Адрес отправителя был из Пасадины. Рядом лежала плоская книжечка в синей обложке. Я открыл ее — чековая книжка «Chase Manhattan Bank». Вообще не использованная — ни один чек не был вырван.

Офицеры изъяли у меня студенческий пропуск — кусок картона с моей фотографией был безжалостно разрезан ножницами прямо на моих глазах.

— Пора, парень. Время вышло.

Я подхватил тяжелый чемодан, охранники взяли две картонные коробки с книгами. Процессия повторилась, но теперь я был обвешан багажом. В холле общаги собралась небольшая толпа. Слухи в кампусе распространялись со скоростью лесного пожара.

— Кит! Что случилось? — крикнул кто-то из толпы.

— Неужели из-за того пунша? — спросил другой голос.

Я не отвечал. Просто шел вперед, чувствуя, как тяжелый чемодан оттягивает руку. Мы вышли на улицу. Офицеры довели меня до студенческой парковки и остановились возле скамейки под раскидистым дубом.

— Дальше сам, Миллер. Удачи

Охранники развернулись, потопали обратно. Я опустился на скамейку. Мимо проезжали шикарные кабриолеты и тяжелые седаны: «Понтиаки», «Бьюики», сверкающие на солнце хромом. У Кита не было машины. В кармане не было ключей, а среди вещей не нашлось ничего, напоминающего документы на автомобиль. Я сидел один на один со своим чемоданом и пачкой писем из Огайо, не имея ни малейшего понятия, куда идти. Полный жизненный крах. Даже двойной

— Миллер? Ты чего здесь рассиживаешься? — раздался громкий, властный голос.

Я поднял голову. Ко мне шел пожилой мужчина с прямой, как палка, спиной. На нем была серая спортивная куртка с эмблемой университета, бейсболка. Лицо его было загорелым до черноты, с глубокими морщинами вокруг глаз. Незаметно пригляделся к пропуску, что был приколот к карману куртки. Тренер Сид Кэссиди.

— Коуч, — я встал, стараясь не выглядеть совсем уж жалким.

— Что случилось? Почему с вещами? Уезжаешь куда?

— Отчислили — развел руками я — Родители не перевели деньги за обучение.

— Серьезно? Стэкпол совсем из ума выжил! Ты наш второй квотербек, черт возьми! У нас сезон начинается через две недели!

Я опять пожал плечами, сел обратно на скамейку.

Кэссиди выругался так виртуозно, что прохожие даже обернулись.

— Канцелярские крысы! Им плевать на команду, им плевать на престиж университета. Почему твои старики не перевели чеки? Они же всегда были аккуратны.

Я пожал плечами, чувствуя, как в горле встает ком.

— Финансовые трудности, наверное. Я не знаю, надо звонить. Меня выставили в пять минут.

Кэссиди замолчал, внимательно разглядывая меня. Затем он полез во внутренний карман куртки, достал пухлый бумажник и, не колеблясь, отсчитал несколько купюр.

— Вот, держи. Здесь двести долларов. Этого хватит на первое время.

Я опешил. В 1952 году двести долларов были хорошими деньгами. На них можно было жить месяц, а то и два.

— Тренер, я не могу... — начал я, но он буквально впихнул деньги мне в руку.

— Заткнись, Кит. Это не подачка. Это аванс. Я выбью тебе спортивную стипендию, клянусь. Мне нужен игрок с твоими мозгами на поле. Ты вернешь мне всё до цента, когда подпишешь контракт с «Рэмс» или кем-то еще, ясно?

— Обещаю. Всё верну, до цента, — я смущенно спрятал деньги в карман. Только проклял вместе с охранниками американский капитализм, как жизнь повернулась ко мне лицом, а не 5-й точкой.

— Так, — Кэссиди огляделся. — Машины у тебя нет, как я помню. Идти некуда. Давай, хватай свои манатки. Помогу тебе с вещами. Я тут недалеко знаю один приличный доходный дом, там вдова моего старого приятеля сдает комнаты. Чисто, тихо и полиция не заглядывает без повода. Подброшу тебя на своей «красавице».

Мы дотопали до парковки, подошли к его автомобилю — это был массивный темно-синий «Олдсмобиль» 88-й модели. Тренер открыл багажник, и мы вдвоем забросили туда мой чемодан и сумку. Двигатель завелся с глухим, мощным рокотом. Мы выехали за ворота кампуса и влились в автомобильный поток Лос-Анджелеса образца пятьдесят второго года.

Я прильнул к окну, не в силах оторваться от зрелища. Город был совсем не таким, каким я его помнил по командировкам. Никаких бесконечных пробок из безликих пластиковых коробок. По широким бульварам катились настоящие стальные дредноуты всех цветов радуги. Воздух был удивительно прозрачным, над горизонтом не висел густой смог, а горы Сан-Габриэль казались так близко, что до них можно было дотянуться рукой. Мы переваливались с холма на холм, Кэссиди не торопился, аккуратно объезжая трамваи и автобусы. В машине было включено радио - играл какой-то легкий джаз.

Меня поразило отсутствие рекламы в том виде, к которому я привык. Не было гигантских цифровых экранов, слепящих глаза. Вместо них — аккуратные неоновые вывески закусочных, кинотеатров и заправок. Люди на тротуарах выглядели иначе: мужчины почти все в шляпах, женщины — в нарядных платьях и перчатках, даже если они просто шли за продуктами.