— Сейчас всё лечится, Саша, — наконец посмотрела она на меня, но в ее глазах я увидел не страх за меня, а скуку, смешанную с легким раздражением от того, что я нарушаю ее вечерний ритуал. — Только не начинай сейчас жаловаться, у меня и так голова раскалывается от этих новостей про санкции и блокировки.
Я понял, что диалог окончен, так и не начавшись, наш брак окончательно превратился в юридическую формальность, скрепленную брачным контрактом и взаимным безразличием. И зачем я вообще на ней женился? Повелся на фигуру и кукольное личико? Я ничего не ответил, лишь развернулся и направился во вторую спальню, которую уже несколько месяцев использовал как свое основное убежище. Просто чтобы не чувствовать холода, исходящего от женщины, которая когда-то казалась мне воплощением мечты.
В спальне я переоделся, сходил, принял душ. Как писал Высоцкий:
…Приду домой. Закрою дверь.
Оставлю обувь у дверей.
Залезу в ванну. Кран открою.
И просто смою этот день…
Потом достал из портфеля коробку с «Дрим Гало», чувствуя странный прилив азарта, несвойственный моему нынешнему состоянию. Я быстро скачал простенькое приложение, зарегистрировал аккаунт и зашел в библиотеку образов, где искусственный интеллект предлагал сконструировать идеальный сон. Интересно, а он может что-нибудь… с женщинами? Он мог. На экране появились сотни прекрасных дам - от Клеопатры до супермоделей двухтысячных. Выбирай не хочу.
Пальцы скрутило привычным тиком, когда я вводил поисковый запрос. И вот я уже разглядываю множество архивных снимков и видеофрагментов главной блондинки двадцатого века. Мерлин Монро! Вот кто мне нужен… Я выбрал классический сеттинг, отредактировал яркость и контрастность, установил цикличный режим воспроизведения и надел белый ободок на голову, тщательно затянув лямку, как советовал доктор. Вроде держится.
Лег в широкую кровать, застеленную жестким белым бельем и закрыл глаза, настраиваясь на сон. Ультразвуковая стимуляция гипоталамуса отозвалась легким гулом в затылке, мир вокруг начал медленно растворяться, уступая место мягкому, обволакивающему сиянию, которое постепенно обретало четкие контуры и цвета.
Сон начался внезапно, с резкого порыва теплого ветра, который пах асфальтом, духами «Шанель №5» и Нью-Йорком. Я парил на углу 52-й улицы и Лексингтон-авеню, и прямо передо мной, над решеткой метро, стояла она — Мэрилин. На ней было то самое легендарное белое платье с плиссированной юбкой, которая взмывала вверх при каждом подземном толчке поезда, обнажая ее стройные ноги и создавая тот самый канонический образ, запечатленный в миллионах копий. Она смеялась, прижимая подол руками, ее белокурые локоны трепетали на ветру, а кожа казалась светящейся изнутри, лишенной каких-либо изъянов цифровой эпохи.
Затем декорации мгновенно сменились, и я оказался в огромном павильоне, залитом ярко-розовым светом. Звучали трубы, и Мэрилин, теперь уже в обтягивающем атласном платье пурпурного цвета, окруженная толпой мужчин во фраках, начала свой знаменитый танец под звуки «Diamonds Are a Girl’s Best Friend». Она двигалась с такой грацией и кокетством, что каждое ее движение казалось адресованным именно мне, она подмигивала, сверкала бриллиантами на шее и запястьях, и этот мир был настолько ярким и осязаемым, что я совершенно забыл обо всем. Лучший сон в моей жизни!
В финале видения свет померк, и я увидел перед собой лишь стену, на которой висел большой календарь. С глянцевой страницы на меня смотрела обнаженная Мэрилин, лежащая на красном бархате, ее взгляд был туманным и манящим, а тело — совершенным творением природы, не знавшим фотошопа. Я потянулся к ней рукой, чувствуя, как сознание начинает вибрировать, готовое вернуться в реальность, но вместо привычного пробуждения в своей спальне я ощутил резкий, болезненный толчок. Можно даже сказать пинок в спину.
Я открыл глаза и задохнулся от неожиданности. Легкие наполнил тяжелый, спертый воздух, пропитанный запахами табака и несвежего белья. Шок сковал мое тело, когда я попытался пошевелить рукой, я увидел перед собой не свои привычные ухоженные кисти с тонкими артистическими пальцами, а чужие, мощные ладони с обгрызенными ногтями.
Я в ужасе начал ощупывать себя, пальцы наткнулись на колючую щетину на подбородке, на жесткие волосы на широкой груди.
Это было не мое тело!. Я резко сел на кровати, и подо мной скрипнули старые пружины, звук которых отозвался в голове колокольным звоном. Я находился в крохотной, убогой комнате, стены которой были покрашены в серый цвет и увешанные разными постерами с полуголыми девицами. Пространство было настолько тесным, что в нем едва умещались две узкие железные кровати, разделенные обшарпанной тумбочкой, и два простых деревянных стола, заваленных какими-то тетрадями и чертежными инструментами. В углу стоял громоздкий платяной шкаф с облупившейся краской, а из-под второй кровати, которая в данный момент пустовала, торчал край потрепанного чемодана.
Утренний свет, яркий и даже ослепительный, пробивался сквозь единственное окно, засиженное мухами, и падал прямо на стену напротив меня. Там, прикрепленный ржавыми кнопками, действительно висел календарь, изображение на котором заставило мое сердце зайтись в бешеном ритме. Это была та самая обнаженная Мэрилин на красном бархате, которую я видел за мгновение до пробуждения. Календарь был отпечатан на плотной бумаге, все надписи на нем были на английском языке, а крупный шрифт в верхней части страницы гласил: «Golden Dreams».
Я заставил себя сфокусировать зрение на сетке дат, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Календарь был открыт на странице сентября, а в углу отчетливо виднелись цифры года — 1952.
Глава 2
Я вскочил с кровати, матерясь самыми грязными словами из всех известных, бросился к окну. Меня слегка повело в новом теле, но я смог устоять на ногах. Страх волной прошел от затылка до самых пяток, заставляя внутренности сжаться в тугой узел. Что черт возьми происходит?! Я не просто проснулся в другом месте — я чувствовал, как меня вывернули наизнанку и втиснули в чужую, тесную оболочку. И вот окно. Подоконник, покрытый многочисленными слоями белой масляной краски, которая уже начала трескаться и осыпаться мелкой крошкой, фрамуга странная, открывающаяся наверх. Я дернул ее, уставился наружу в полном оцепенении.
За окном расстилался залитый ослепительным солнцем двор, который никак не мог быть частью зимней Москвы. Несколько приземистых двухэтажных зданий из красного кирпича с белыми наличниками обрамляли ровный прямоугольник ярко-зеленого газона. На траве, совершенно беспечно, валялись десятки молодых людей. Они были одеты в светлые рубашки с коротким рукавом и широкие брюки, девушки — в пышные юбки чуть ниже колена, блузки... Повсюду лежали стопки книг, кто-то что-то увлеченно обсуждал, жестикулируя, кто-то просто подставил лицо жаркому солнцу. Воздух казался густым от тепла и запаха свежескошенной травы, а в небе не было ни единого следа от реактивных самолетов, только бесконечная, пугающая синева.
Я снова начал судорожно ощупывать свою голову, пальцы метались по черепу, зарывались в жесткие, коротко стриженные волосы, но не находили ничего. Никакого пластического ободка «Дрим Гало», никакой лямочки, никаких проводов. Я впился ногтями в собственное предплечье, щипая кожу так сильно, как только мог. Но мир вокруг не рассыпался на пиксели, он оставался пугающе твердым, пахнущим пылью и старым деревом. Я не просыпался.
Развернувшись к столу, я трясущимися руками схватил первую попавшуюся тетрадь в плотной обложке. На форзаце каллиграфическим почерком, с характерным для западного образования наклоном, было выведено имя — Кит Миллер. По-английски! Ниже стоял крупный фиолетовый штамп, который окончательно лишил меня надежды на галлюцинацию: «Собственность Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA)». На соседней стопке книг печати дублировались. Взгляд невольно скользнул вниз. Обычные серые семейные трусы, волосатые ноги. Пресс живота был весь в кубиках, накаченный.
