Эмоциональные качели — вот, что мне нужно. Старый как мир, но безотказный метод. Требуется быть то обжигающе нежным, то ледяным и отстраненным. Главное — не подпускать Китти слишком близко. Никаких совместных завтраков на постоянной основе, никаких личных полочек в шкафах ее квартиры и уж тем более совместного проживания. Дистанция — залог моей свободы и её преданности.

За дверью послышался легкий шум, звон посуды и аппетитное шкварчание. Китти явно встала пораньше, чтобы приготовить завтрак. И даже уточнила мое любимое меню. Осада началась!

— Кит, милый, ты скоро? — донесся её радостный, почти воркующий голос. — Я готовлю омлет с беконом, как ты любишь! Что тебе еще сделать? Может, тосты с джемом?

С утра она просто порхала от счастья. Я слышал, как она напевает что-то из репертуара Патти Пейдж. Бедняжка уже примеряет роль идеальной жены. Вот что секс животворящий делает с милфами.

Я прислонился лбом к холодному кафелю. Мысли почему-то перескочили на её вчерашние слова о Голливуде. Голубые глаза, челюсть Джона Уэйна… Смешно. Делать карьеру киноактера я не собирался. Это целая профессия, на получения которой надо отдать несколько лет жизни. Потом мысли почему-то перескочили на то, как часто голливудские сценаристы эксплуатируют образ женщины в душе. Почему они так помешаны на этом? Наверное, потому что ванная — самое уязвимое место в доме. За этой хлипкой дверью человек остается один на один со своей наготой, смывая дневную пыль и заботы. Это идеальный момент для драмы: здесь и беззащитность, и интимность, и те самые слезы, которые в потоках воды выглядят куда эффектнее. Киноделы знают толк в эксплуатации женской слабости, превращая обычное мытье в акт либо высокого эротизма, либо леденящего ужаса. Я поставил себе зарубку в памяти насчет эротических фотографий для журнала. Девушка моется, вытирается… Будущий“Плейбой” уже начал жить собственной жизнью в моей голове.

Дверь в ванную приоткрылась, и в облаке пара появилась Китти. На ней был тот самый изумрудный халат, но он едва держался на её плечах. Лицо сияло, глаза искрились нескрываемым обожанием.

— Не против, если я присоединюсь? — прошептала она, и халатик соскользнул на пол, открыв её обнаженное тело.

Она шагнула под душ, вся такая теплая, влажная, стремясь прижаться ко мне. Но я не шелохнулся. Я заставил свой взгляд стать холодным, почти оценивающим, словно я рассматривал не любовницу, а некачественный товар на прилавке. Мой взгляд медленно опустился вниз, к её паху, заросшему густыми рыжеватыми кудрями. Китти, почувствовав перемену в моем настроении, замерла. Она попыталась нежно погладить меня по животу, с целью добраться до члена. Но я резким движением убрал её руки.

— Я люблю, когда там всё подбрито, — произнес я, глядя прямо на её лобковые волосы.

Кейтелин вздрогнула, её лицо залила густая краска смущения и испуга. Она прикрылась руками, словно Венера Милосская.

— О... Кит, я... я не знала. Прости. Я всё исправлю, обещаю! Завтра же...

— Завтра я буду занят, — отрезал я, не меняя ледяного тона. — Дела.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, но не для ласки. Моя ладонь легла ей на шею, властные пальцы слегка сжались. Я надавил, заставляя её опуститься на колени на скользкий пол. Китти подчинилась беспрекословно, глядя на меня снизу вверх широко раскрытыми глазами. Я поднес свой уже вполне однозначно возбужденный член к её лицу.

— Открой рот.

— Но, Кит... я никогда этого не делала, — пролепетала она. — Я не умею...

— Всё когда-нибудь приходится делать в первый раз. Учись.

***

Едва я переступил порог издательства, как тут же понял, что спокойного утра не будет. Главред Коллинс, словно разъярённый носорог, метался по своему кабинету, исторгая потоки ругательств, которые эхом разносились по всему зданию. Это шла планерка с журналистами. Карали невиновных и награждали непричастных. У журнала горел дедлайн, нужно было сдавать свежий номер. А в нем не хватало материалов. Доставались из портфеля редакции старые материалы, обсуждалось, как их перелицовывать и сделать более актуальными.

А мне на работе подвалил “левак”. Точнее “калым”, т.к. все было почти официально. Ко мне подошёл тот самый журналист Синклер, который протащил джинсу в статью Esquire. Он был бледен, с красными глазами, явно провел бессонную ночь, но держался с напускным достоинством.

— Я слышал, Кит, ты футболист.

— Да, отыграл весь прошлый сезон запасным квотербеком в Троянцах.

— Ага, мы смотрели. Ты такой весь накаченный…

Странные комплименты. Этот Синклер не выглядел заднеприводным…

— К чему этот разговор? — поинтересовался я.

Журналист огляделся по сторонам, затем придвинулся ближе, понизив голос.

— Я хочу прошвырнуться в Уоттс, сделать репортаж — нужно, чтобы кто-нибудь прикрыл. У меня там есть черномазый дружок, но он какой-то мутный, надежды на него мало. Ему продать меня местным бандосам, что высморкаться.

Как оказалось, Уоттс — это главное негритянское гетто в Лос-Анджелесе. Место малоприятное и опасное, особенно для белых. Но тем и притягательное. Репортаж из жизни гетто должен выйти интересным и репортер надеялся его пристроить если не в консервативный Esquire, то уж в Лайф точно. И понятно, что не забесплатно. За такую статью с журнала можно слупить сто, сто пятьдесят долларов.

Я оценил ситуацию. Работа опасная, но, мой личный финансовый кризис заставлял быть более решительным.

— Сколько заплатишь? — поинтересовался я, глядя ему прямо в глаза.

— Двадцатка устроит? — вопросом на вопрос ответил Синклер.

— Давай хотя бы полтинник? — я не собирался уступать, мой внутренний финансист моментально пересчитал все риски — Там же и голову могут проломить…

Синклер на секунду замешкался, а затем его тонкие губы изогнулись в кривой усмешке.

— А ты, малый, не промах, тебе палец в рот не клади. Договорились! Встречаемся завтра в десять утра возле входа в редакцию.

Он кивнул мне и быстро удалился, растворившись в хаосе редакционного отдела. Я же остался стоять, прокручивая в голове детали предстоящей вылазки. Полтинник — это почти половина моей месячной зарплаты курьера, но риск был серьезным. Уоттс в пятьдесят втором году — это не просто бедный район, это бурлящий котел из обиды, расизма и нищеты, где законы белых работали очень избирательно, а чаще всего не работали вовсе.

***

К походу в местный «Гарлем» я подготовился основательно. Вечером, после работы, засел в своей мансарде, из кровати я аккуратно отвинтил круглое металлическое навершие — оно оказалось на удивление тяжелым, идеально ложилось в ладонь. Продел в декоративную проушину крепкую бечёвку, найденную в залежах старых газет в подсобке. На заднем дворе, под покровом темноты, я потренировался с деревьями. Удары получались хлесткие, оставляющие глубокие борозды на коре. Кистень, если его прятать в широком рукаве рубашки, можно было достать внезапно. Такое самодельное оружие могло сработать против неопытного противника, даже двух, но если мы попадем в толпу, то мало нам не покажется.

Понятно, что против негров со стволами моё оружие тоже не «взлетит», но огнестрела у меня не было, да и пользоваться им я толком не умел. Придется рассчитывать на внезапность и силу удара.

— Это ты Кит? Что ты тут делаешь? — на крыльцо вышла миссис Сильверстоун

— Дышу свежим воздухом перед сном — я незаметно спрятал кистень в рукав

— Будь осторожнее. Вчера кто-то ночью вломился в дом к соседке. Она закричала, взломщик убежал. Боже, столько преступности стало в городе… Цветные бесчинствуют, а полиция ничего не делает! Куда катится Америка?

— Надо уметь самому за себя постоять — я подошел к крыльцу, облокотился на перилы

— Это точно. Думаю прикупить себе револьвер и держать рядом с кроватью — миссис Сильверстоун внимательно на меня посмотрела — Выглядишь измученным. Осунулся. И дома вчера не ночевал!

Все то она видит, за всем следит…

— Подружка появилась