Я заметил, что все стены завешаны специальными пронумерованными досками, к которым были пришпилены фотографии, листки бумаги. Я так понимаю, это и был сам постраничный макет в соотношении 1 к 5. Удобно, подошел, быстро просмотрел, чем и как заполнен будущий номер. Есть пустые места? Надо срочно раздать пинков журналистам и фотографам.

Главред посмотрел на меня, словно ожидая реакции, но я лишь молча кивнул. Дальше мне показали комнату, где сидели и строчили свои нетленки журналисты, отдел фотографий со специальной темной комнатой, архив.

Спустились вниз, в подвал. Тут была типография. Стояли прессы, линотип. Последнее было специальной машиной, которая отливала гранки из расплавленного свинца. Каждая строка — тяжёлая металлическая «колбаска». Опечатка равно переплавка целой строки. Отлитый текст собирали в колонки и делали пробный оттиск — гранки. Их еще раз вычитывал корректор, отмечал ошибки. Исправления снова уходили наборщику.

— У нас тут иногда все по три, четыре круга проходит. Люди сидят до утра — похвастался или пожаловался — тут я просто не понял — Роберт.

В отделе верстки сразу два специалиста собирали руками каждую страницу журнала. Строки и колонки выкладывались в металлическую раму, между ними вставлялись клинья и прокладки, заголовки были отдельными шрифтами, иллюстрации — клише. Да… такого я в своем издательском бизнесе уже не застал. Прогресс заменил верстальщика специальной фотонаборной машиной.

Ну и финальный этап - ротационный пресс, из которого уже вылезали напечатанные полосы. Их сушили, обрезали, сшивали… На выходе получалась журнал или газета.

По первым впечатлениям, в 50-х годах весь процесс был сильно более трудоемким и грязным, чем в моем времени.

— И наконец, — Роберт распахнул тяжелую дверь, за которой оказался склад, забитый до потолка коробками и тюками с готовыми журналами. — Это наш склад. Отсюда экспедиторы развозят журналы по киоскам и почтовым отделениям.

— А я что буду делать?

— Ты, как курьер, будешь доставлять важные документы, свежие фотопленки или рукописи нашим писакам и фотографам, которые слишком ленивы, чтобы приехать сюда сами. Ну и все от них сюда в редакцию.

После краткого, но исчерпывающего тура, Коллинс сходу привел меня в свой кабинет. Это была большая угловая комната, заваленная журналами, рукописями и пустыми кофейными чашками. На стенах висели постеры с обложками старых выпусков Esquire, а на массивном дубовом столе царил полный хаос.

— Ну что, мистер миллионер, — рыкнул Роберт, опускаясь в кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Раз уж ты так сильно рвешься в бой, то давай сразу к делу. Видишь эти коробки? — Он указал на гору картонных коробок возле одной из стен, доходивших до потолка. — Их надо перетаскать в подвал — они мне уже мешают жить.

Я кивнул, снял пиджак и начал одну за другой перетаскивать тяжелые коробки с разными бумагами. Я работал быстро, несмотря на то, что пыль и запах старой бумаги раздражали носоглотку. Пока я чихал и надрывался, Коллинс открыл ящик стола, достал оттуда бутылку виски и стакан, налил себе полную порцию и начал трепаться по телефону. Я слышал отрывки его беседы с другим редактором, которому Роберт жаловался на жизнь:

— Да, Чарли, вот так и живем. Бюджет, сука, урезают каждый месяц, рекламодатели обнаглели до крайности, придираются к каждой мелочи, требуют неустоек. Хотят, чтобы мы им жопы целовали, а сами жмутся за каждый цент. Молодежь, эта чертова, ничего не читает, только комиксы свои гребаные листает. Если бы я был помоложе, Чарли, я бы им показал! Сделал бы свой проект, такой, что все эти ублюдки локти бы кусали. Но возраст, мать его, берет свое.

Голос главреда был полон горечи и разочарования, но в нем пробивалась и какая-то неукротимая энергия, энергия человека, который многое видел и многое пережил.

Я перетаскал предпоследнюю коробку в темный, пыльный подвал и вернулся в тишину кабинета. Роберт уже закончил трепаться по телефону и теперь мрачно допивал виски. А он мощный! Целую бутылку выжрал, да без закуски. И ведь не сказать, что сильно окосел…

— Я закончил, мистер Коллинс, — сказал я, забирая последнюю коробку, которая, к счастью, оказалась довольно легкой.

Он поднял на меня стеклянный взгляд:

— Хочешь глотнуть? — предложил он, доставая из ящика стола второй стакан, который, кажется, был не чище первого. Потряс бутылкой Джека Дэниэлса. Там на дне оставалось еще грамм сто.

Я покачал головой.

— Нет, сэр, спасибо. Я спортсмен.

Роберт хмыкнул, но не стал настаивать. Я, сам не зная почему, вдруг спросил:

— А какой бы второй проект вы бы начали? Если бы были помоложе, конечно.

Коллинс махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— А-а-а. Старый конь новую борозду не вспашет. Это все пустые мечты.

— Ну а все-таки? — я не отставал, чувствуя, как внутри разгорается какое-то странное предчувствие.

Главред раскурил сигару, затянулся ей. Затем он пьяно, но при этом как-то очень откровенно, засмеялся.

— Да вот хоть бы обнаженных актрисулик в журнал вставлял бы. В центральный разворот. Ну, не то чтобы совсем голых, конечно, это не пройдет цензуру. Но полуобнаженных, сиськи, жопы… Понимаешь? Имена, истории, красивые фотографии. Продажи взлетели бы в сотни раз, клянусь своим алкоголизмом! Но кто же мне такое позволит, старой сволочи? Задушат на корню.

И тут у меня в голове заиграла райская музыка. Не буквально, конечно, но мой внутренний мир наполнился эйфорией, предвкушением и невероятным азартом. В голове вспыхнула одна единственная мысль, которая, словно молния, осветила все мои предыдущие сомнения и страхи. Ведь Хью Хефнер еще не запустил свой «Playboy»! Вот она моя золотая жила!!

Глава 6

Вечер в Сильвер-Лейк не принес прохлады. Если бы ветер был с океана, еще туда-сюда, но увы, стоял полный штиль и приходилось обливаться потом. Я чувствовал каждую мышцу своего нового тела, которое за последние дни подверглось приличным нагрузкам. И увы, с возвращением домой мои рекорды не закончились.

Миссис Сильверстоун, хозяйка доходного дома, где я теперь жил, обнаружилась в во дворе. Она стояла, уперев руки в бока, и критическим взглядом осматривала груду мусорных мешков, скопившихся возле крыльца. Увидев меня, она поправила выбившийся седой локон и указала подбородком на завалы.

— Кит, дорогой, я вижу, ты едва держишься на ногах, но баки сами себя не наполнят, а завтра утром приедет мусоровоз. Если мы не выставим это сейчас, к полудню здесь будет пахнуть как в порту во время забастовки докеров.

Я лишь молча кивнул, не имея сил на пререкания. Работа по дому входила в стоимость моей более чем скромной аренды, и я понимал, что в моем нынешнем положении ссориться с владелицей жилья — непозволительная роскошь. Мешки оказались неожиданно тяжелыми и неприятно позвякивали при каждом шаге. Я совершил пять или шесть рейсов до баков, пока смог все загрузить.

Когда с мусором было покончено, миссис Сильверстоун не дала мне и минуты передышки. Она поманила меня на второй этаж, где освободилась одна из угловых комнат.

— Жилец съехал утром, оставив после себя долги и этот жуткий комод. Нужно перетащить его в соседнюю квартиру, там как раз заезжает молодая пара. Помоги мне, Кит, а с меня вкусный ужин.

Комод, сделанный из мореного дуба, весил под центнер. Я двигал его, раскачивая туда-сюда по узкому коридору, застеленному истертым линолеумом. Который под ногами издавал противные хлюпающие звуки. Я толкал, миссис Сильверстоун направляла, постоянно причитая о том, как измельчали нынче мужчины. Моя рубашка окончательно прилипла к спине, а в глазах начали прыгать темные пятна от напряжения. Втиснув эту громадину в комнату номер четырнадцать и едва не ободрав краску на дверном косяке - я чуть не рухнул на пол. Дышал, как загнанный зверь. Но даже это не стало финалом всей эпопеи..