Несмотря на то, что ему нужно было побриться и надеть лучшую форму, Хьюэлл был на борту уже через десять минут. Это был невысокий, круглоголовый мужчина лет тридцати пяти, и далеко не красавец: оспа страшно изуродовала его лицо, а там, где оно не было изъедено болезнью, разорвавшийся картуз с порохом густо усеял его черными точками; кроме того, у него были очень плохие зубы, с трещинами и обесцвеченные. Однако это явное уродство не объясняло его нынешнего положения на флоте, – возможно, самого неудобного звания из всех, – поскольку Джек знал немало выглядевших гораздо хуже мичманов, которые получили назначения после экзамена на чин лейтенанта в Сомерсет-Хаусе. Нет, проблема заключалась в желтоватом оттенке кожи, которым, как можно было бы сказать, обладал Хьюэлл, – очевидно, унаследованном от африканской прабабушки.

– Садитесь, мистер Хьюэлл, – сказал Джек, когда тот вошел в капитанскую каюту. – Вы, без сомнения, знаете, что цель нашей эскадры – покончить с работорговлей или, по крайней мере, максимально ей воспрепятствовать. Мне сказали, что вы обладаете значительными знаниями в этой области; пожалуйста, расскажите мне вкратце о своем опыте. А присутствующий здесь доктор Мэтьюрин также хотел бы кое-что узнать по этому вопросу: не о мореходных качествах их судов или особых ветрах в Бенинском заливе, как вы понимаете, а о более общих аспектах.

– Ну, сэр, – сказал Хьюэлл, глядя Джеку прямо в глаза и собираясь с мыслями. – я родился в Кингстоне, где у моего отца было несколько торговых судов, и когда я был мальчишкой, то часто ходил на том или ином из них, мы торговали на Карибских островах, ходили и в Штаты, или до самой Африки, на мыс Пальмас и в Гвинейский залив, за пальмовым маслом, золотом, если мы могли его достать, гвинейским перцем и слоновой костью; иногда возили и негров, если их предлагали, но немного, поскольку мы не были обычными работорговцами, которые торгуют большими партиями. Поэтому мне те воды довольно хорошо знакомы, особенно весь Гвинейский залив. Затем, через некоторое время, мой отец сказал своему старому знакомому, капитану Харрисону, что мне не терпится попасть на борт военного корабля, и он очень любезно принял меня на шканцы на "Эвтерпе", которая в то время стояла в Кингстоне. Я прослужил на ней три года, а затем последовал за своим капитаном на "Топаз", где он меня назначил помощником штурмана. Это было как раз перед перемирием, когда экипаж распустили в Чатэме. Я вернулся на Ямайку и брался за все, что мог найти, – мой отец к тому времени уже отошел от дел, – в основном, устраивался на небольшие торговые суда, отправлявшиеся в Гвинею и на юг, вплоть до Кабинды или в Бразилию. Иногда возили и негров, как и прежде; но, хотя я хорошо был знаком с работорговцами и их обычаями, особенно на больших кораблях из Ливерпуля, я никогда не плавал ни на одном из них, пока не поднялся на борт "Элкинса" в Монтего-Бей; и тогда, хотя владельцы утверждали, что судно перевозит смешанные грузы, я понял, что это крупное работорговое судно, как только я ступил на палубу.

– А как же вы это поняли, сэр? – спросил Стивен.

– Ну, сэр, камбуз у них был переполнен, а обычно на корабле достаточно котлов, чтобы приготовить еду для команды, – в данном случае, скажем, для тридцати человек, – но здесь они были рассчитаны на то, чтобы кормить еще и четыреста или пятьсот рабов на протяжении восьми или девяти тысяч километров перехода через океан, скажем, пару месяцев. И воды у них тоже был соответствующий запас. И потом, у них была и палуба для рабов.

– Не уверен, что знаю, о чем вы говорите.

– Ну, это вообще не палуба в смысле настила, а скорее ряд решеток, закрывающих все пространство, отведенное для рабов, и пропускающих в него воздух; и примерно в полуметре или чуть больше под этими решетками они сидят или скрючиваются, обычно рядами, идущими поперек корабля, мужчины на носу, скованные попарно, а женщины на корме.

– Даже в пространстве высотой в метр они едва ли смогли бы сидеть, выпрямившись, не то что стоять.

– Нет, сэр. А чаще оно и того меньше.

– И сколько же всего их туда помещают?

– Говоря кратко, столько, сколько влезет. Обычный расчет – трое на каждую тонну грузоподъемности судна, так что "Элкинс", на котором я был, вмещал пятьсот человек, ведь он мог перевозить сто семьдесят тонн; и это работает, если переход быстрый. Но есть такие, которые набивают их так тесно, что, если пошевелится один, должны сдвинуться все; и тогда, если только большую часть пути не будет попутного ветра, результат просто ужасный.

– Их когда-нибудь выпускают?

– Никогда, если до берега можно доплыть, а в открытом море группами в дневное время.

– Как же они ночью чистоту поддерживают?

– Никак, сэр. Совсем никак. На некоторых кораблях смывают грязь из шланга и запускают помпы во время дневной вахты, а некоторые заставляют негров убираться, а затем мыться на палубе – все они совершенно голые, – водой с добавлением уксуса; но даже при этом от работорговых судов с наветренной стороны воняет за километр и больше.

– Но ведь тогда, – сказал Стивен. – при такой грязи и тесноте, в таком зловонном воздухе и такой жаре должны начинаться болезни?

– Так и есть, сэр. Даже если чернокожие не пострадали, пока их захватывали в плен, а затем отправляли на побережье и держали в бараке, и даже если им не приходилось сидеть взаперти на палубе для рабов в течение недели или около того, пока весь груз не будет собран, уже на третий или четвертый день, примерно в то время, когда морская болезнь прекращается, начинается дизентерия, и они обычно начинают умирать, – иногда, кажется, просто от страданий. Даже на достаточно приличном корабле, где рабов, отказывавшихся есть, пороли кнутом и заставляли бегать по палубе, чтобы подышать свежим воздухом и размяться, я видел, как по двадцать человек в день выбрасывали за борт через неделю после отплытия из Уайды. Считается обычным делом, если они теряют до трети всего груза.

– А разве достаточно умным капитанам не приходит в голову, что более гуманное обращение сделало бы торговлю более прибыльной? В конце концов, за сильного негра на торгах можно получить от сорока до шестидесяти фунтов.

– Есть и такие, сэр: люди, которые гордятся тем, что предоставляют первоклассный товар, как они выражаются. У некоторых есть даже специальные фермы, где рабов откармливают и их осматривают врачи. Но большинство не видят в этом смысла. Теперь, когда торговля стала незаконной, прибыль, даже с учетом потери трети груза, настолько велика, что они считают за лучшее каждый раз набивать трюм под завязку, каков бы ни был риск; и всегда есть шанс на попутный ветер при выходе из залива и быстрый успешный переход.

– А какие суда сейчас используются? – спросил Джек.

– Ну, сэр, после принятия закона об запрете работорговли и появления эскадры большинство кораблей вышли из дела. Из залива в Баию[106] или Рио ходит несколько быстроходных бригов, – это не говоря о старомодных португальских судах к югу от экватора, потому что они защищены[107], – но большинство работорговцев сейчас использует шхуны, очень быстрые при попутном ветре и маневренные, от совсем небольших судов до новых трехсоттонных балтиморских клиперов, и ходят они под испанскими флагами, часто фальшивыми, с более или менее американской командой и шкипером, который говорит, что он испанец, а испанцы не подчиняются нашему законодательству. Но теперь, с тех пор как британскую эскадру отозвали, кое-кто из старых дельцов вернулся; более или менее подлатав свои корабли, они ходят в Гавану. Обычно они очень хорошо знают побережье и местных вождей, и иногда заходят туда, куда посторонний не осмелился бы сунуться. А большим судам во многих местах приходится грузиться через прибой на каноэ. Все это побережье вплоть до Биафрского залива очень низкое, мангровые болота и топи на сотни километров вокруг, а комаров так много, что вы едва можете дышать, особенно в сезон дождей; хотя время от времени в лесу попадаются бухточки, небольшие просветы, если вы знаете куда смотреть, и именно туда заходят небольшие шхуны, иногда берущие на борт полный груз за один день.