– А вам хорошо известно все побережье, мистер Хьюэлл? – спросил Джек.

– Я бы не сказал, что смог бы служить лоцманом между мысом Лопес[108] и Бенгелой[109], сэр, но в остальном я довольно хорошо с ним знаком.

– Хорошо, тогда давайте пройдемся по этой общей карте, начиная с севера. Я бы хотел, чтобы вы дали мне приблизительное представление о местных условиях, течениях, ветрах, конечно, действующих невольничьих рынках и так далее. Затем, в другой день, с капитаном Пуллингсом, штурманом и моим секретарем, который будет делать заметки, мы обсудим все это более подробно. Так, вот Сьерра-Леоне и Фритаун[110]... Доктор, – прервался он. – вы вольны остаться, если хотите, но я должен предупредить вас, что с этого момента наш разговор, скорее всего, будет чисто морским, скучным для сухопутного человека.

– Позвольте, коммодор, почему вы считаете меня сухопутным? Я насквозь уже просолен на службе, как самая настоящая селедка. Однако, – он взглянул на часы. – мне нужно в лазарет. До свиданья, мистер Хьюэлл. Надеюсь, когда-нибудь у вас будет время рассказать мне немного о млекопитающих Западной Африки: я полагаю, что там обитает не менее трех видов панголинов.

На следующий день коммодор обедал со своими капитанами, и этот день показался невыразимо утомительным для тех, кто жил на корме, из-за непрекращающейся суетливой деятельности раздражительного и ворчливого стюарда коммодора, Киллика, его помощника Гримбла, поваров коммодора и капитана и тех матросов, которых они смогли привлечь к уборке, чистке, протирке, полировке, перестановке и расстановке мебели; все это сопровождалось такой пронзительной руганью и брюзжанием, что Джеку пришлось уйти на шканцы, где он в очередной раз показал юнгам, как правильно обращаться с секстантом, и проверил мичманов на знание самых важных для навигации звезд, а Стивену – на нижнюю палубу, где он читал записи своих помощников, пока его не прервал юнга, сообщивший ему, что хирург "Великолепного" просит встречи с ним.

Мистер Гиффард и Стивен были довольно хорошо знакомы, – во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы первоначальная нерешительность Гиффарда убедила Стивена, что это не рядовой визит и не просьба одолжить бутыль териака[111] или пачку сухого бульона и немного корпии. И действительно, после утомительного обсуждения того, как дует пассат, Гиффард спросил, могут ли они поговорить наедине. Стивен повел его обратно вниз, в свою маленькую каюту, и там Гиффард сказал:

– Я полагаю, что, как врачи, мы можем об этом говорить. Я думаю, что не разглашу секретов и не нарушу профессиональную конфиденциальность, если скажу, что наш капитан – педераст, что он ночью вызывает в свою каюту молодых матросов и что офицеры очень обеспокоены, поскольку эти молодые люди могут позволять себе вольности, что со временем полностью разрушит дисциплину. Она уже сильно ослаблена, но они не решаются предпринимать какие-либо официальные меры, которые неизбежно приведут к позорному повешению и сильно дискредитируют корабль; и они надеются, что личное обращение к коммодору возымеет желаемый эффект. Ведь медик, друг и старый товарищ по плаваниям... – он замолчал.

– Не стану притворяться, что не понимаю вас, – ответил Стивен. – но должен вам сказать, что доносчиков я ненавижу гораздо больше, чем содомитов; если вообще можно сказать, что я ненавижу содомитов как таковых: достаточно вспомнить Ахилла и многих других. Это правда, что в нашем обществе такие связи неуместны на военном корабле... и все же вы приводите только предположения. Неужели репутация человека может быть подорвана простым изложением предположений, да еще из вторых рук?

– Но ведь нужно помнить о служебном долге, – сказал Гиффард.

– Это, безусловно, верно... – начал Стивен, но прервался, чтобы ответить на стук в дверь: – Войдите.

– Пожалуйста, сэр, – сказал юнга. – мистер Киллик спрашивает, собираетесь ли вы когда-нибудь примерить свою рубашку с оборками? Ведь он там с ней стоит уже полсклянки, и даже больше.

– Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен, хлопнув ладонью по тому месту, где должны были находиться его часы, если бы он не оставил их в кормовой галерее. – Мистер Гиффард, сэр, прошу меня простить, могу я дать вам ответ, когда все обдумаю?

Умение снять мерку с батистовой рубашки, украсить ее спереди оборкой, а затем выгладить эту оборку до идеального хруста казалось невероятным в таком неотесанном создании, как Киллик; но он был моряком и отлично умел шить, даже для моряка, и ни он, ни кто-либо другой не посчитал бы это чем-то необычным.

Поэтому именно в этой элегантной рубашке Стивен стоял на шканцах "Беллоны", ожидая прибытия гостей. Шлюпки с капитанами "Темзы", "Авроры", "Камиллы" и "Лавра" друг за другом подошли к борту и поднялись на корабль со всеми церемониями. Все они уже стояли рядом, когда прибыла лодка с "Великолепного", управляемая гордым рулевым Даффа, рядом с которым стоял мичман в шляпе с золотым шитьем, где на веслах были десять молодых гребцов, одетых со всей возможной морской элегантностью и великолепием: облегающие белые брюки с вшитыми в стрелки лентами, рубашки с вышивкой, малиновые шейные платки, широкополые шляпы, блестящие косицы. Вспоминая слова Гиффарда, Стивен внимательно оглядел их: по отдельности каждый матрос смотрелся бы очень хорошо, но поскольку все они были так разодеты, то ему это показалось излишним. И не ему одному. Джек Обри взглянул вниз, в шлюпку, после того, как принял капитана Даффа на борту, захохотал и сказал:

– Честное слово, мистер Дафф, вам следует что-то сделать с нарядом этих юных леди, иначе недалеким людям в голову придут очень смешные идеи. Они вспомнят про статью XXIX военно-морского устава[112], ха-ха-ха!

Сам по себе обед прошел хорошо, и даже Пурпурный Император, который сознавал свою оплошность и к тому же любил поесть, старался быть любезным. Терпеливая ловля на блесну из окон кают-компании принесла на стол красивую рыбу-меч; из личного скота коммодора были поданы три пары птицы и овца, а из его погреба – изрядное количество кларета, который, конечно, был несколько теплым, но такого качества, что его все равно можно было пить с удовольствием; благодаря маленькой джерсейской корове удалось приготовить силлэбаб[113]; еще оставалось немного сносного сыра, который с миндальными пирожными подали к разливанному морю портвейна.

Стивен отлично провел время: с одной стороны у него сидел Ховард, с которым он беседовал о Сафо[114] и прелестях погружений в водолазном колоколе, а с другой – офицер морской пехоты, который знал на удивление много людей в литературном мире Лондона и, к его огромному удовольствию, рассказал ему о романе некоего мистера Джона Полтона, который в настоящее время все читали с восхищением, романе, посвященном, как ни странно, джентльмену с таким же именем, как у доктора Мэтьюрина, – без сомнения, его родственнику[115].

Капитан Дафф сидел прямо напротив него, и они обменялись несколькими любезными словами, но стол был слишком широким, а разговоры вокруг слишком громкими, чтобы продолжать беседу. И все же время от времени, когда его соседи были заняты чем-то другим, Стивен присматривался к его лицу, манерам и разговору. Дафф был необычайно привлекательным, бравым мужчиной лет тридцати пяти, несколько крупнее большинства присутствующих, без малейшего намека на те черты, которые обычно ассоциируются с неортодоксальными привязанностями; казалось, его совершенно не задела грубость коммодора, и временами Стивен задавался вопросом, не ошиблись ли офицеры "Великолепного". Очевидно, он был дружелюбным человеком, как и многие морские офицеры, готовым угодить и быть довольным собой и собеседником, а также хорошим слушателем. И Стивен знал, что раньше он отлично проявил себя, командуя тридцатидвухпушечным фрегатом, вооруженным двенадцатифунтовыми пушками. И все же бывали моменты, когда, казалось, в нем появлялось определенное беспокойство, какое-то желание одобрения окружающих.