– Дорогой доктор, что случилось? – вскричал Том Пуллингс, когда доктор ворвался к ним.

– Стивен, вы что, упали? – спросил Джек, вскакивая и беря его за руку, потому что тот был неестественно бледен, а в глазах у него был недобрый блеск.

Он холодно оглядел каждого по очереди, а затем, тщательно сдерживаясь, сказал:

– Я только что обнаружил, что на этом... этом судне, ибо я не хотел бы называть его мерзкой посудиной, такой отвратительный лазарет, который опозорил бы даже турок, за который покраснело бы даже племя готтентотов, будь я проклят. Это настолько отвратительное помещение, что я отказываюсь в нем работать, и, – Теперь его голос уже дрожал от волнения. – если его нельзя будет превратить в нечто, менее похожее на Голгофу, предназначенную скорее для убийства, чем для спасения, то я умываю руки, – И он в самом деле начал мыть руки, глядя на их потрясенные лица. – Я умываю руки и говорю: стыд и позор.

– Прошу вас, Стивен, садитесь, – мягко сказал Джек, подводя его к стулу. – Пожалуйста, сядьте и выпейте бокал вина. Прошу, давайте не будем ссориться.

Пуллингс был слишком расстроен, чтобы что-либо сказать, но он налил им мадеры, и они оба посмотрели на Стивена с бесконечным беспокойством. Он был по-прежнему бледен и все еще взбешен.

– Кто-нибудь из вас хоть раз был в этом отвратительном лазарете? – спросил он, пронзая взглядом сначала одного, потом другого. О, какова нравственная сила этого совершенно неподдельного, абсолютно бескорыстного и праведного гнева!

Джек медленно покачал головой: по крайней мере, в этом вопросе его совесть была чиста. Том Пуллингс сказал:

– Полагаю, я, должно быть, проходил мимо, направляясь посмотреть на хлев для свиней; но поскольку всех больных выписали на берег еще до того, как я поднялся на борт, там никого не было, поэтому я не заметил, что там все было так плохо.

Стивен сказал им, что лазарет, где нет ни покоя, ни света, ни воздуха, не может быть хорошим ни в каком отношении; он рассказал им все в мельчайших подробностях; и, когда его волнение немного поутихло, доктор сказал, что единственный лазарет на этом линейном корабле, в котором он согласится работать, должен изгнать свиней в пользу больных христиан, должен находиться на носу, прямо под баком, и в нем должен быть свет, свежий воздух и доступ к гальюну в соответствии с планом, разработанным в высшей степени изобретательным и по-настоящему доброжелательным адмиралом Маркхэмом[55].

– Доктор, – воскликнул Том. – только скажите, и я немедленно пошлю за плотником и всей его командой. Если вы дадите им нужные указания, ваш образцовый лазарет по проекту Маркхэма будет готов к вечеру.

Напряжение спало, и Стивен выпил немного вина; его лицо, все еще неприятно желтоватое, приобрело естественный оттенок, потеряв бледность ярости; он улыбнулся им, и капитан Пуллингс послал за плотником.

– Стивен, – робко сказал Джек. – я думал провезти вас по другим кораблям, чтобы вы познакомились с их капитанами и офицерами, но, осмелюсь сказать, обустройство подходящего лазарета отнимет у вас большую часть времени.

– Вы правы, – ответил Стивен. – Времени и энергии. Том, у вас же есть на борту столяры, не так ли? Я хотел бы оборудовать полноценную аптеку там, где раньше свиньи резвились в свое удовольствие, а не посылать на корму каждый раз, когда мне нужно сделать микстуру. Джек, прошу вас извинить меня, если я отложу встречу со всеми этими джентльменами до совместного обеда у вас.

Когда капитан Обри, его стюард и рулевой были в море, дом в Эшгроуве во многом сохранял свой по-морскому опрятный вид благодаря их бывшим товарищам по кораблю, которые жили в нем и поблизости и выполняли свои обычные обязанности по мытью, чистке и покраске всего, что попадалось на глаза, настолько прилежно, насколько позволяли их возраст и отсутствие конечностей, к восхищению всех домохозяек, живших в окрестностях. Но семейный дом в Вулкомбе, который Джек недавно унаследовал, всегда превращался обратно в жилище обычного сухопутного землевладельца. Миссис Обри проводила большую часть своего времени в Эшгроуве, а Вулкомб был оставлен на попечение Мэнсона, потомственного дворецкого, и нескольких слуг, получавших жилье и харчи.

И все же, когда Джек был дома и устраивались приемы, особенно с участием гражданских, Мэнсона вызывали в Хэмпшир, где ему приходилось несладко. Он действительно превосходно понимал основные обязанности дворецкого: присматривал за вином в бочках, разливал его по бутылкам, аккуратно расставлял бутылки по полкам и, в конце концов, разливал их содержимое в графины, подавая вино к столу в надлежащем виде и нужной температуры. При этом он выполнял свои обязанности по подаче вина хозяевам и гостям с должным достоинством. Но моряки нисколько не ценили все эти его навыки; они презирали его за то, что он запустил Вулкомб, где генеральная уборка проводилась только раз в год, весной, а не каждый день на рассвете, и их возмущали малейшие намеки на какое-либо ущемление их прав, привилегий или морских обычаев.

В день званого обеда для капитанов шум, вызванный одним из таких разногласий, заставил Софи поспешить в столовую. Когда она открыла дверь, звуки стали еще громче: Киллик, чье неприятное желтоватое лицо стало почти белым от ярости, загнал Мэнсона в угол и, угрожая ему ножом для рыбы и пронзительно крича, объяснял ему, что он нехороший человек, с таким множеством красочных и непристойных подробностей, что Софи тут же захлопнула за собой дверь на случай, если дети услышат.

– Как тебе не стыдно, Киллик, как не стыдно! – воскликнула она.

– Он мое столовое серебро трогал, – ответил Киллик, указывая дрожащей рукой с ножом на прекрасное, сверкающее блюдо на обеденном столе. – Он переложил три ложки своими большими жирными пальцами, и я видел, как дыхнул на этот нож.

– Я всего лишь хотел его протереть.

– Я тебя сейчас самого протру... – начал Киллик со вновь вспыхнувшей яростью.

– Тише, Киллик, – сказала Софи. – Коммодор сказал, что ты должен стоять за его стулом в своем лучшем синем сюртуке, а Мэнсон – у него за спиной в фиолетовой ливрее, а Бондену следует позаботиться о приличных перчатках. Поторопись-ка. Нельзя терять ни минуты.

Действительно, нужно было спешить. Приглашения были разосланы на время с половины четвертого до четырех, и по многолетнему опыту Софи знала о флотской пунктуальности, так что между половиной и тридцатью пятью минутами четвертого обязательно начнется внезапный наплыв гостей. Она окинула взглядом сверкающий стол, на котором все было аккуратно разложено, переставила одну вазу с розами и поспешила надеть великолепное платье из алого шелка, подаренного Джеком и почти невредимым пережившего невыносимо трудное путешествие из Батавии.

Она сидела в гостиной, стараясь прекрасно выглядеть и, как она надеялась, убедительно изображая спокойствие и предвкушение приятного события, когда Джек ввел первого из своих капитанов, Уильяма Даффа с "Великолепного", – высокого, атлетически сложенного, исключительно привлекательного мужчину лет тридцати пяти. За ним последовали Том Пуллингс и Ховард с "Авроры", Томас с нежеланной "Темзы", Фиттон с "Проворного", и вскоре все были в сборе – или почти все.

– А где же доктор? – прошептала она Киллику, когда он проходил мимо с подносом, уставленным бокалами. Он быстро огляделся по сторонам, и неестественное для него дружелюбное, с застывшей ухмылкой, выражение лица сменилось на более привычную оскорбленную суровость, и, незаметно кивнув ей, он поспешил выйти.

На флоте с незапамятных времен установилось правило, что чем выше моряк в звании, тем позже его кормят. Будучи мичманом, Джек Обри, как и простые матросы, обедал в полдень. Когда его произвели в лейтенанты, он и его товарищи по кают-компании обедали в час дня, а когда он командовал кораблем, он ел на еще полчаса или даже на целый час позже. А теперь, когда он на какое-то время стал командующим эскадрой, было решено, что ему следует обедать еще позже, подобно настоящим адмиралам. Но желудок у него, как и у его гостей, по-прежнему был капитанским. Он проголодался еще до трех, а в половине четвертого он уже зевал и разевал рот от голода. Беседа, хотя и поддерживаемая настойчивыми усилиями Софи, оливками и маленькими бисквитами, которые разносили на подносах матросы в синих куртках, плимутским джином, мадерой и хересом, уже начала затухать или становиться несколько натянутой, когда дверь открылась и вошел Стивен – на удивление стремительно, словно его подтолкнули сзади. На нем был приличный черный костюм, напудренный парик плотно лежал на голове, а белый шейный платок был повязан идеально аккуратно и так туго, что он едва мог дышать. Он все еще выглядел несколько ошеломленным, но, быстро придя в себя, поклонился присутствущим и поспешил извиниться перед Софи, объяснив, что "размышлял о балабанах и совсем позабыл про время".