– О какой сумме идет речь?

– Количество гиней я назвать не могу, но вес, по-моему, где-то между пятью и шестью тоннами. Вот почему я должен просить вас оказать мне величайшую любезность и предоставить этому судну место у причала, и, если возможно, одолжить мне пару надежных крепких людей для переноски сундуков. А здесь, – Он указал на два маленьких, но увесистых холщовых мешочка. – я подготовил некоторую сумму, которую, надеюсь, вы распределите по своему усмотрению. Я смею надеяться, что мы договорились, господа? Если так, я должен поспешить на берег, поговорить с доном Хосе о золоте, а потом сразу же поспешить и засвидетельствовать свое почтение губернатору.

– О, сэр, – вскричали они. – губернатор уже на полпути в Вальядолид. Он очень расстроится.

– Но полковник дон Патрисио Фицджеральд-и-Сааведра, я надеюсь, все еще здесь?

– О, конечно, разумеется, дон Патрисио здесь, и со всеми своими людьми.

– Кузен Стивен! – воскликнул полковник. – Как я рад вас видеть! Каким, надеюсь, добрым ветром вас занесло в Галисию?

– Сначала скажите, как вы сами поживаете? Фортуна к вам благоволит?

– Скорее, я в укромных частях у Фортуны[100]. Но солдату недостойно жаловаться. Прошу вас, рассказывайте.

– Ну что ж, Патрик, я привез свою дочь Бригиту и женщину, которая за ней присматривает, потому что хотел бы, чтобы они провели некоторое время с тетей Петрониллой в Авиле; у них есть слуга, Падин Колман, но в этой стране неспокойно, путь им предстоит долгий, а мне самому нужно уезжать, и мне не хотелось бы отпускать их одних, тем более что они не знают и слова по-испански. Руис из банка заказал экипаж с курьером, говорящим по-французски, и обычной охраной, но если бы вы могли одолжить мне хотя бы полдюжины ваших солдат с офицером, вы бы мне оказали чрезвычайную услугу, и я был бы намного более счастлив, отправляясь в плавание.

Полковник оказал ему чрезвычайную услугу, но, взглянув на лицо Стивена, когда он стоял на носу "Рингла", наблюдая, как восьмерка лошадей тащит огромную карету вверх по холму за Ла-Коруньей, с кавалерийскими эскортом впереди и сзади, из которой две руки машут белыми платочками, все машут и машут, пока совсем не скрываются из виду, никто бы не подумал, что он выглядит намного более счастливым.

– Итак, сэр, – смущенным, сочувственным голосом произнес Рид, когда Стивен вошел в каюту. – мы намерены отдать швартовы, как только этот огромный португалец уберется с дороги; но я не помню, сэр, что вы когда-нибудь сообщали мне о нашем следующем месте назначения, раз мы не нагнали коммодора в Гройне.

– Разве? – спросил Стивен. Он задумался, и пауза затянулась. – Иисус, Мария и Иосиф, – пробормотал он. – я забыл его название. Это слово где-то на языке вертится, но ускользает от меня... там гнездятся буревестники: возможно, тупики, а еще летучие мыши, в огромной, продуваемой всеми ветрами пещере... где-то далеко в море, какие-то острова... вспомнил: Берленгаш! Ну, конечно же, плывем на острова Берленгаш!

----------

Во второй половине дня в субботу, когда по левому борту уже были видны острова Берленгаш, легкий бриз, который так приятно подгонял "Рингл" с тех пор, как они прошли мыс Финистерре, совсем стих, возможно, оглушенный грохотом канонады далеко на юго-западе, по правому борту.

Шхуна, приготовленная к бою, прибавляла парусов, пытаясь поймать как можно больше ветра, чтобы поскорее достичь той мглы, что виднелась впереди по правому борту. Доктора Мэтьюрина, который у поручней наблюдал за стаями встревоженных морских птиц, описывавших широкие круги вокруг далеких скал, отправили вниз, в то полутемное, тесное треугольное помещение, где ему пришлось бы в одиночку лечить раненых, если бы "Рингл" смог бы успеть вовремя туда, где на юго-западе от них шло грандиозное сражение, – по крайней мере, судя по грохоту бортовых залпов, которые могли издавать только линейные корабли.

Моулд, самый старый и грешный, но самый легкий матрос на борту, ростом в метр шестьдесят, был на верхушке мачты с подзорной трубой; пьянящий аромат пороха уже слабо разносился по палубе, когда он позвал:

– Эй, на палубе. Один мрак и темнота, но я вижу, что это эскадра проводит учебные стрельбы. Вижу брейд-вымпел на "Беллоне". Ясно вижу "Великолепный".

Пока он говорил, подул легкий бриз, который разогнал стелющиеся над водой клубы пушечного дыма, открыл их взорам всю эскадру, теперь увеличившуюся на два брига и шхуну из Лиссабона, и быстро понес "Рингл" к месту встречи.

Рид поспешил вниз, чтобы позвать доктора.

– Это было больше похоже на настоящую битву, на столкновение флотов, чем все, что я когда-либо слышал, – сказал он. – Если вы возьмете мою трубу, то увидите, что они стреляют с обеих бортов по разным мишеням, буксируемым вдоль линии кораблей. С двух бортов сразу! Вы когда-нибудь такое видели, сэр?

– Никогда, – ответил Стивен, не покривив душой. Его пост находился на нижней палубе, и хотя в некоторых четко определенных случаях, когда барабан не отбивал боевую тревогу, ему разрешалось наблюдать за офицерами, мичманами и матросами, выполнявшими стрельбы из корабельных пушек, он никогда не видел, как стреляют с двух бортов сразу. Это редко случалось даже в бою, за исключением тех случаев, когда сражение превращалось в общую свалку, как это было при Трафальгаре, и практически никогда во время учебных стрельб, одной из причин чего была стоимость пороха. Правительство выдавало скудное количество пороха, достаточное лишь для того, чтобы немного потренироваться в стрельбе из пушек, и за все, что выходило за рамки этого, капитан должен был платить из своего кармана, а лишь немногие командиры судов были настолько убеждены в важности артиллерийской выучки и при этом достаточно богаты, чтобы купить столько пороха, сколько требуется, и натренировать команду корабля давать три прицельных бортовых залпа за пять минут. Некоторые, хотя и были, как Томас с "Темзы", достаточно состоятельными людьми, считали, что быстрота парусных маневров, сверкающая латунь и безупречная покраска, тщательно вычерненные реи и природная британская доблесть решат любые боевые задачи, и их артиллерийские учения сводились к тому, что они просто выкатывали орудия из портов и вкатывали обратно, никогда не используя даже официальный запас пороха; большинство из таких офицеров редко или вообще никогда не участвовали в боевых действиях. Джек Обри, с другой стороны, повидал больше морских боев, чем большинство капитанов, и он, как и многие его друзья, был убежден, что никакое мужество не поможет победить примерно равного по силе врага, который находится с наветренной стороны и может стрелять быстрее и точнее. Более того, он видел катастрофические последствия того, что команда не обучена стрельбе с обеих бортов. Однажды, например, когда он был пассажиром на "Яве", она вступила в бой с американским фрегатом "Конститьюшн"; в какой-то момент боя американец подставил британскому кораблю свою уязвимую корму, но матросам, которые вели огонь из орудий правого борта, не хватило ни ума, ни, главное, подготовки, чтобы нанести ему убийственный урон из пушек левого борта. "Конститьюшн" сделал поворот почти невредимым и хотя несколько позже "Ява", преисполненная решимости, попыталась взять его на абордаж, из этого ничего не вышло. К концу того декабрьского дня несчастная "Ява" была захвачена и сожжена, а ее выживший экипаж, включая Джека, был увезен в плен в Бостон[101].

Теперь у него было достаточно денег, чтобы купить большое количество пороха; поэтому, поставив цель создать эскадру, способную справиться с любым противником равной силы, он проводил масштабные артиллерийские учения с применением всех пушек крупных калибров; все корабли выстроились в боевую линию и стреляли по целям, проплывающим с обеих сторон на расстоянии кабельтова, то есть намного ближе дальности выстрела основных корабельных орудий.