– Она никогда не любила писать письма.

– Нет. Но она написала одно письмо, которое я должна была передать вам, если фрегат доставит вас домой. Хотите его сейчас забрать?

– Будьте так любезны.

Когда она вышла, он скатал большой шарик из листьев коки, но прежде чем она снова открыла дверь, он бросил его в огонь.

– Простите, что так долго, – сказала она. – Прошу, откройте его сразу, если хотите. Я принесу портвейна, если смогу найти.

"Стивен", прочитал он, "я знаю, ты ненавидишь женщин, лишенных мужества, но у меня больше нет сил это выносить. Если ты вернешься, если ты когда-нибудь вернешься, прошу, не презирай меня".

Кларисса вернулась с графином. Некоторое время они оба молчали; было слышно, как по карнизам стекает дождь. Наконец, Стивен налил им вина и, вернувшись в реальный мир, сказал:

– Кларисса, я бесконечно благодарен вам за то, что вы остались и присмотрели за моей дочерью. Завтра я должен ехать в Лондон с Сарой и Эмили, но, если позволите, я оставлю Падина здесь, с вами. Теперь, когда дом пуст, вам не стоит находиться в нем с одним пожилым конюхом. Я обещал вернуться в Эшгроув за неделю до отплытия эскадры, и к тому времени, я надеюсь, мы сможем придумать что-нибудь получше.

Он продолжил, наугад перебирая места и говоря, что всегда ведь есть Бат и побережье Сассекса, а в Госпорте[34] приятное морское общество, ибо такое уединенное место, как Бархэм-Даун, со временем могло бы подействовать угнетающе даже на человека с ангельским характером. Кларисса согласилась, что сам по себе дом был холодным, темным и печальным, но местность вокруг была просто отличной для конных прогулок: она очень привязалась к верховой езде.

– Конечно, хорошая лошадь – прекрасный, понимающий товарищ, – сказал Стивен с легкой улыбкой. – Но теперь, моя дорогая, когда мы выпьем этот портвейн, – а это очень приличное вино, – я хотел бы удалиться ко сну, если можно. Где мне лечь? – Задав этот вопрос, он почти сразу же понял, что тот был, или мог быть, двусмысленным, и его вдруг охватили вздорные мысли

Кларисса помолчала с серьезным видом, а потом сказала:

– Я тут подумала: в пятницу мы с Нелли убирали комнату Дианы. Там мышь свила себе гнездышко между столбиком кровати и занавеской – мягкий круглый шарик с пятью розовыми существами внутри. Она, конечно, убежала, но мы оставили гнездо в коробке, а когда она вернулась, я закрыла крышку и отнесла их в сенной сарай. Я не сразу смогла вспомнить, застилали ли мы снова постель, но теперь я совершенно в этом уверена. Там новые простыни и чистые занавески.

----------

– Папа ! – крикнула Фанни на бегу, когда до каретного сарая оставалось еще метров двести. – папа, ваша форма пришла!

– Фэн ! – закричала Шарлотта, более толстая из близнецов, отставшая на несколько шагов. – не надо так орать. А то мисс О'Хара тебя услышит. Подожди меня! Пожалуйста, подожди ! – Однако ее сестра понеслась дальше, а Шарлотта, остановившись, приложила правую руку к уху, как ее старый друг Амос Дрей, окликающий фор-марс во время сильного ветра, и изо всех сил закричала: – Папа! Эй, папа! Ваша адмиральская форма пришла! – Затем, охрипнув от напряжения, она добавила чуть громче обычного: – О, Джордж, как тебе не стыдно, – потому что в этот момент с дальнего конца на конюшенный двор вбежал ее младший брат. Лучше рассчитав время и дистанцию, он пересек огород, прорвался сквозь кусты крыжовника, не обращая внимания на колючки, и спрыгнул со стены на заднюю дорожку, а затем на полной скорости вбежал в каретный сарай, где выдохнул:

– Папа! Ох, сэр. Ваша форма уже готова. Дженнингс ее привез в собственной тележке.

– Спасибо, Джордж, – сказал его отец. – Дженнингс всегда пунктуален. Люблю людей, которые не опаздывают. Подержи, пожалуйста, этот ремень, – Он пробыл дома достаточно долго, чтобы дети успели к нему привыкнуть, и вот теперь дочери ворвались к нему без малейших церемоний, с жаром повторяя новость, как будто множество подробностей – кто первым увидел тележку и с какого расстояния, какого цвета были лошадь и свертки, сколько их было и какой формы, – сделают ее снова актуальной. – Да, мои дорогие, – сказал Джек, улыбаясь им. Они были милыми девчонками-сорванцами, в возрасте между детством и юностью, почти хорошенькими, а иногда грациозными, как молодые лошадки. – Джордж уже мне сказал. Застегни-ка пряжку, вот здесь.

Он был совершенно невозмутим, и Шарлотта с некоторым негодованием воскликнула:

– Ну, разве вы не собираетесь пойти и примерить ее? Мама сказала, что вы точно сразу захотите ее надеть.

– Незачем. На последней примерке все было в порядке, за исключением нескольких пуговиц, которые нужно было перешить, и эполетов. Но я, может быть, подойду, когда мы с Джорджем закончим с этой подпругой.

– Тогда можно мы откроем коробку с эполетами? Мы никогда не видели вблизи адмиральских эполет, но мисс О'Хара сказала, что мы не должны прикасаться к ним ни под каким предлогом без разрешения, а мама пошла за бабушкой и миссис Моррис.

– О, папа, может, вы подниметесь и наденете только повседневный сюртук?

– Пожалуйста, сэр, – воскликнул Джордж. – можно мне еще раз посмотреть наградную саблю? Вы же будете надевать наградную саблю с полной парадной формой? Это так здорово.

Джек взбежал по лестнице на чердак за шилом и мотком шорной бечевки.

– Ну, чертов Джордж, – пробормотала Фанни, глядя на его раны, нанесенные крыжовником. – весь в крови, тебе достанется, если мисс О'Хара тебя увидит. Стой спокойно, и я вытру тебя платком.

Шарлотта, обращаясь к чердаку, крикнула:

– Мама будет очень разочарована, если вы не подниметесь, сэр.

К тому времени, когда Софи вернулась с матерью и миссис Моррис, Джек был в синем зале, из которого можно было выйти в гардеробную, и там Киллик с фанатичным ликованием, не дожидаясь ничьего разрешения, разложил содержимое всех свертков, привезенных портным. Хотя сам по себе он был настолько грязен, неряшлив и лишен стеснения, насколько это вообще возможно на флоте, ему нравились церемонии (перед торжественным обедом он мог сидеть и полировать серебро до трех часов ночи), а еще больше – красивая форма. В его первой страсти Джек мог доставлять ему большое удовольствие, потому что у него было довольно много серебряной посуды, а обеденный сервиз, дар вест-индских купцов, был поистине великолепен; но до сих пор он почти всегда разочаровывал его во втором увлечении, когда чинил и перешивал старые сюртуки и бриджи, занашивая их до крайней степени (ведь на протяжении большей части службы Киллика мистер Обри был крайне беден и часто по уши в долгах.)

Но теперь все изменилось: повсюду тончайшее сукно; ослепительное изобилие золотых галунов; белые лацканы; новые сверкающие пуговицы с короной над якорем; традиционные треуголки; несколько великолепных парадных клинков и простая тяжелая абордажная сабля; две орденских ленты; звезда на роскошном эполете, украшенном золотым шитьем; белые жилеты и бриджи из кашемира; белые шелковые чулки; черные туфли с серебряными пряжками.

Миновав простую стадию примерки "повседневной" формы, – тем не менее, тоже роскошной, – Джек вышел из гардеробной во всем великолепии флагманского мундира: волосы напудрены, на кружевном воротнике поблескивает медаль за битву на Ниле, а шляпа украшена брошью с алмазами, подаренной ему турецким султаном, которая могла дрожать и искриться благодаря маленькому заводному механизму.

– Узрите королеву мая[35], – сказал он.

– О, как красиво! – воскликнули дамы, и даже миссис Уильямс и ее подруга, которые сидели, поджав губы и не одобряя таких расходов, были впечатлены и присоединились к общему восторгу, повторяя "Великолепно, просто чудесно".

– Ура-ура-ура! – закричал Джордж. – Как чудесно быть адмиралом!