Он вернулся на шканцы и некоторое время расхаживал там; вечер был чудесным. Эскадра шла на юго-юго-восток под всеми парусами, и с бака "Великолепного", следовавшего за кормой, доносились звуки музыки: там матросы танцевали во время второй собачьей вахты. В какой-то момент доктор увидел в полутьме Киллика, который ласковым, покровительственным тоном сказал ему, что сегодня на ужин будет "отличная утка, сэр", а потом прошел вдоль борта на бак; оттуда он по вантам добрался до фор-марса, этой широкой, удобной платформы высоко над палубой, со сложенными лиселями вместо подушек и великолепным видом на идущие впереди корабли, направляющиеся к Африке под нижними парусами и марселями с одним рифом под небом, на котором уже выступали звезды. Но Киллик был так же равнодушен к звездам, как и к красоте "Лавра", прелестного легкого двадцатидвухпушечного фрегата, шедшего прямо впереди. Он поднялся наверх для назначенной встречи, – в одно из немногих мест на корабле (где пятьсот человек занимали пространство длиной пятьдесят два и шириной не более четырнадцати метров, почти полностью забитое припасами, провизией, водой, пушками, порохом и ядрами), где моряки могли поговорить наедине, – чтобы повидаться со своим старым другом Барретом Бонденом, с которым он едва ли обменялся парой слов с тех пор, как прибыл "Рингл". Киллик с большим неудовольствием посмотрел на молодых матросов, которые тоже сидели там и играли в шашки.
– Свалите-ка, парни, – сказал им Бонден вполне доброжелательно, и они тут же ушли, ведь его авторитет рулевого самого коммодора не оставлял им выбора.
– Ну, как дела? – спросил Киллик, пожимая Бондену руку.
– Все хорошо, братишка, – ответил тот. – Все хорошо, спасибо. А что за канитель на корабле?
– Хочешь знать, что на корабле происходит?
– Да, дружище. Все изменилось. Можно подумать, что на борту сам дьявол или старый Джерви: косые взгляды, ни одной улыбки, офицеры нервничают, а матросы все дерганые, будто завтра судный день или адмиральский смотр. Экипаж, конечно, еще не сработался, когда мы покидали Помпи, но на борту было много старых товарищей, настоящих моряков, и в целом это был счастливый корабль. Что случилось?
– Ну, как бы это... – начал Киллик, подыскивая яркий, даже остроумный короткий ответ, но, в конце концов, отказавшись от этих попыток, продолжил: – ...дело не только в Пурпурном Императоре и его несчастливом корабле, который не смог бы и военный бриг янки захватить, если бы этим бригом командовал не полный идиот; и не только в этом "Великолепном" с его бандой голубков на борту, хотя все это тоже играет свою роль. Нет. Всему этому причиной – домашнее неблагополучие. Это домашнее неблагополучие давит на корабль, и так не самый довольный корабль, что бы ты там ни говорил, с таким количеством совсем зеленых новичков, с кучей насильно завербованных сухофруктов и первым лейтенантом, который слишком болен, чтобы выполнять свою работу. Домашнее неблагополучие.
– Что ты имеешь в виду под этим своим "домашним неблагополучием"? – сурово спросил Бонден.
– Я имею в виду, что капи... коммодор и миссис А. разругались. Вот что.
– Боже всемогущий, – прошептал Бонден, откидываясь спиной на мачту, потому что в этот момент слова Киллика звучали совершенно убедительно. Но через какое-то время он спросил: – А откуда ты знаешь?
– Ну, – сказал Киллик. – Так, кое-что замечаешь. Ненароком то услышишь, потом другое, так и начинаешь догадываться. Никто не скажет, что я сую свой нос, куда не следует, – Бонден промолчал. – И никто не может сказать, что я не забочусь прежде всего об интересах капитана.
– Верно, – отозвался Бонден.
– Ну вот, пока мы были в Ост-Индии, и в этом чертовом Ботани-Бей, в Перу и так далее, миссис А. присматривала за всем, что у нас есть здесь – в Эшгроуве, в Гэмпшире, я имею в виду; и она присматривала за поместьем Вулкомб, которое капитан унаследовал от генерала, потому что мистер Крофт, адвокат Крофт, уже плоховато соображает, в его-то возрасте. Так вот, есть там одна семья, по фамилии Пенгелли.
– Пенгелли. Да, я их помню.
– И у этих Пенгелли было две фермы в поместье, и обе пожизненно арендовал старый Фрэнк Пенгелли, и в последний раз, когда капитан был в Дорсете, как раз перед нашим отплытием, старый Пенгелли сказал ему, что беспокоится об аренде, если он умрет до возвращения корабля домой, беспокоится за свою семью, потому что аренда была на два поколения, и он уже был вторым. А первым его отец был, как понимаешь, – Бонден кивнул. Аренда на одно, два или три поколения была обычным делом и в его части Англии. – Ну вот, кажется, когда капитан уже садился на своего коня, – того большого грязно-серого, помнишь? – он сказал, что позаботится о том, чтобы с молодыми Пенгелли все было в порядке, и старый Фрэнк понял его так, что он имел в виду его сыновей. Но когда старый Фрэнк умер, а это случилось, когда мы не пробыли в плавании и года, миссис отдала Уэстон-Хей его старшему сыну Уильяму, а Олтон-Хилл со всеми его пастбищами – младшему Фрэнку, племяннику и крестнику старика, оставив другого брата, Калеба, ни с чем.
– Этот Калеб был ленивый и бестолковый пьяница, а никакой не фермер. Хотя дочка у него красивая была.
– Да. Но когда мы вернулись домой, оказалось, что капитан действительно имел в виду сыновей, когда говорил о молодых Пенгелли, и они с миссис повздорили из-за этого. Не раз ругались, и довольно громко. А еще из-за некоторых других изменений, которые она внесла: в Дорсете, пока нас не было, было немало смертей, – Киллик замолчал, не в силах разглядеть выражение лица Бондена в темноте, но вскоре продолжил: – Да, у Калеба действительно была хорошенькая дочь, и звали ее Нэн, а сейчас Нэн работает горничной в Эшгроуве. Знаешь Неда Харта, который у нас в саду работает?
– Само собой. Конечно, знаю. На одном корабле ходили. Он ступню потерял на "Ворчестере".
– Ну, Нед и Нэн хотят пожениться. И Калеб говорит, что если сможет получить эту аренду, то устроит их дела. Вот так я все и узнал: Нэн рассказывает Неду про Калеба, а Нед рассказывает мне, как человеку, знающему, что у капитана на уме.
– Ясно. Но с чего бы им ругаться из-за такого дела?
– Не только из-за этого, но одно, потом другое, слово за слово, и каждый раз разногласия, вот и разругались. Помнишь пастора Хинкси?
– Того джентльмена, что много лет назад ухаживал за мисс Софи, он еще в крикет играл?
– Он самый, так вот, оказалось, что это пастор Хинкси ей насоветовал по поводу аренды и всего остального, по поводу всего, из-за чего они ругались. Он приезжал в Эшгроув, по крайней мере, раз в неделю, пока нас не было, говорит Нед, и даже сидел в кресле капитана.
– Вот черт, – сказал Бонден.
– И его уважают миссис Уильямс со своей подружкой, и детям он тоже нравится. Такой он популярный, – Бонден мрачно кивнул: крайне неудачные обстоятельства. – И вот, они ссорились, и постоянно всплывало, что пастор то, пастор се. А сам пастор что ни день, так в гости припрется. Но это все ничто, сущая ерунда по сравнению с тем, что случилось, когда капитан был в Лондоне, а она поехала на ужин в Бархэм, где миссис Оукс присматривает за отпрыском бедняги доктора.
– Никакой она не отпрыск... Она самая хорошенькая девчушка, какую я когда-либо видел: разговаривает с Падином на их языке и на самом настоящем христианском английском с нами. Смеется, когда шхуна плывет по морю, поднимается на мачты на плечах старины Моулда, ее никогда не укачивает, а море она просто обожает. Мы только что отвезли ее и миссис Оукс в Гройн на шхуне. Прелестная маленькая девочка, а доктор счастлив, как... – Прежде чем он смог подобрать уместное сравнение, Киллик продолжил:
– Что именно произошло, Нэн не могла сказать, но это было связано с тем шелком, который капитан купил на Яве и из которого мы сшили свадебное платье для миссис Оукс.
– Я сам лиф шил, – сказал Бонден.
– Ну вот, на платье ушла только часть отреза, а остальное было доставлено домой, как и планировалось изначально. И вот миссис А. надела его на обед, где были пастор Хинкси и еще какой-то джентльмен, а когда вернулась, то сорвала его, сказав, что никогда больше не наденет эту тряпку, и отдала своей горничной, которая показала Нэн, и та говорит, что никогда не видела такой красивой ткани.
