– Ума не приложу, что все это значит, – произнес Бонден.

– Я тоже не понимал, – сказал Киллик. – пока все это не дошло до Нэн через Клэптон, горничную миссис А., и ее подружек. Но, похоже, когда капитан вернулся через день или около того после этого обеда, его ждало письмо о той аренде, которое его рассердило, и он упрекнул миссис А. в том, что она слишком часто видит пастора Хинкси и больше прислушивается к его советам, чем к советам своего мужа, и, возможно, он сказал кое-что еще, как бы увлекся, смекаешь? В любом случае, этого она не смогла вынести и набросилась на него, прямо как дикарка, крича, что если он может так обращаться с ней и обвинять ее, в то время как она носит шмотки его потаскухи и ведет себя с ней вежливо, то будь она проклята, если еще хоть слово с ним скажет, и она сняла свое кольцо и сказала ему, что он может... Нет, так она не говорила, а просто выбросила его в окно. Но она могла бы так сказать, а то и похуже: никто никогда бы не подумал, что в ней столько храбрости и злости, что она способна так с ним разговаривать, хотя при этом она ни разу не проронила ни слезинки, не сказала ни одного бранного слова, не сломала ничего. Ну, вот, это было как раз перед тем, как мы отплыли. Последние несколько дней он спал в летнем домике, а она – в будуаре с запертой дверью; и на прощание они и слова не сказали, хотя дети проводили его до лодки и помахали рукой, и…

Юнга высунул голову из-за поручня и сказал:

– Мистер Киллик, сэр, Гримбл спрашивает, подавать ему утку или подождать вас? А то повар коммодора говорит, что она скоро испортится.

– Киллик, – сказал коммодор, отдавая ему пустую соусницу. – передай повару, чтобы он наполнил это чем-нибудь, очень похожим на подливу, или он мне за это ответит. Даже ангелы небесные возопили бы против такой пересохшей утки, – добавил он, обращаясь к Стивену.

– Да, утка без должной подливы теряет право назваться таковой, – ответил Стивен. – И все же, вот несколько кусочков из боковой части, которые вполне сгодятся с глотком этого эрмитажа[103].

– Хотел бы я уметь так разделывать мясо, – сказал Джек, наблюдая, как нож Стивена нарезает утку длинными тонкими полосками. – У меня дичь обычно снова взлетает в воздух, самым ужасным образом разбрызгивая жир по столу и коленям моих гостей.

– Единственное судно, на котором я когда-либо плавал, позорно перевернулось вверх дном, – сказал Стивен. – У каждого свое ремесло, как сказал Платон, и это справедливо.

Подали подливку, довольно жидковатую, но вполне подходящую; Джек продолжил есть и пить.

– Вы, конечно, возьмете еще? – спросил он. – Птица рядом с вами – вернее, то, что от нее осталось. Стакан вина?

– Спасибо, я откажусь. Я уже вполне наелся. И как я уже говорил, мне надо сдерживаться. Завтра у меня, скорее всего, будет тяжелый день, и начнется он рано. Но я присоединюсь к вам, когда подадут портвейн.

Джек продолжил есть без смущения, – они были очень старыми друзьями, сильно различавшимися по росту, весу, возможностям и запросам, – но и без особого аппетита.

– Хотите, я расскажу вам еще об одном наблюдении Платона? – спросил Стивен.

– Прошу вас, – ответил Джек, и на его лице снова ненадолго появилась улыбка.

– Это должно вам понравиться, потому что у вас очень красивый почерк. Хинкси процитировал его, когда я обедал с ним в Лондоне и мы обсуждали меню: "Каллиграфия – это материальное проявление строения души". Если это так, то моя, должно быть, похожа на вязанку хвороста, поскольку от моего почерка отреклась бы даже умственно отсталая курица со своей лапой; в то время как у вас, особенно на ваших картах, такая изящная плавность и четкость, – такой, должно быть, была душа того, кто создал Парфенон.

Джек вежливо поклонился, и подали вареный пудинг с изюмом. Он молча предложил кусочек Стивену, который покачал головой, и некоторое время машинально ел, прежде чем отодвинуть тарелку.

Киллик принес портвейн с миндалем, грецкими орехами и пирожными. Джек сказал ему, что тот может идти спать, и встал, чтобы запереть за ним двери как главной, так и спальной каюты, не обратив внимания на его удивленное "А кофе что, не будете?"

– Я не знал, что вы обедали с Хинкси, – сказал он, снова усаживаясь.

– Разумеется, не знали. Это было, когда я отправился на шхуне в Лондон, а вы уже были в море. Я встретил его в магазине Клементи, где он перебирал партитуры для фортепиано и клавесина. Он оказался настоящим знатоком, и мы обсуждали вашего любимого Баха, а потом я пригласил его в "Блэкс", где мы достаточно вкусно пообедали. Обед удался бы на славу, если бы сидевшие неподалеку армейские офицеры не начали шуметь. Тем не менее, мы закончили вечер очень приятно, поболтав в библиотеке о братьях Бенда[104]; когда допьем вино, мы могли бы сыграть несколько их дуэтов, которые я привез с собой.

– Эх, Стивен, – сказал Джек. – к музыке у меня еще меньше аппетита, чем к еде. Я не притрагивался к скрипке с тех пор, как мы вышли в море. Но, возвращаясь к Хинкси, что вы можете о нем сказать?

– Я нашел его очень приятным собеседником; он ученый и джентльмен, и он был очень добр к Софи, пока нас не было.

– О, знаю, и я ему очень признателен, – сказал Джек и вполголоса добавил: – Я только хотел бы, чтобы я не стал ему слишком сильно обязан, не хотелось бы благодарить его за пару рогов.

Стивен не обратил внимания на это невнятное бормотание: его мысли были далеко.

– Я помню как-то, – сказал он наконец. – Шла игра в крикет, и кто-то ударил или поймал мяч таким образом, что раздался общий возглас одобрения. Моя соседка спросила, подпрыгивая на месте: "Кто это был? Кто же это был?" "Это тот симпатичный джентльмен", ответила ее подруга, "Мистер Хинкси". Его обычно считают довольно красивым.

– Ох уж мне эта мужская красота, – сказал Джек. – Не понимаю, что они в нем находят.

– Ну, с его атлетическим телосложением, которое вы не можете отрицать, и его приятными манерами, он, как мне кажется, прекрасно подходит для того, чтобы понравиться молодой женщине. Или женщине средних лет, если уж на то пошло.

– Я все равно не понимаю, что они в нем находят, – повторил Джек.

– Возможно, вы смотрите на него другими глазами, любезный; но, как бы там ни было, похоже, что мисс Смит, мисс Люси Смит, находит в нем так много, что приняла его предложение выйти за него замуж. Об этом он сообщил мне не без некоторого сдержанного торжества в голосе в конце нашей трапезы, а перед тем, как мы расстались, сказал также, что отец этой леди, один из влиятельных людей в Ост-Индской компании, настолько одобряет этот брак, что употребил все свое влияние, чтобы назначить мистера Хинкси епископом – англиканским епископом, конечно, – Бомбея. Может быть, Бомбея, может быть, Мадраса или Калькутты, а может быть, и даже викарным епископом, – у меня немного помутилось в голове от тостов, которые мы выпили, – но, во всяком случае, это очень достойное положение в Индии для него и его невесты. Джек, у нас ведь на борту еще есть пиво, не так ли?

– Пиво? Да, полагаю... Стивен, не могу выразить, как я рад слышать то, о чем вы только что сообщили... Так он женится? А я так боялся... Стивен, портвейн рядом с вами. А я был на грани того, чтобы признаться вам... в глупых, постыдных мыслях.

– Я рад, брат мой, что вы этого не сделали. Такого испытания не выдержит даже самая крепкая дружба: результаты неизменно оказываются катастрофическими.

– Я так счастлив, – заметил Джек через мгновение, и действительно, было видно, как он буквально раздувается от счастья. – Но что вы там говорили про пиво?

– Я спросил, есть ли у нас еще на борту пиво, то есть находимся ли мы еще в той части плавания, когда пиво, взятое из дома, выдается матросам в абсурдном и преступном объеме по четыре литра в день. Четыре, это же восемь кружек! Разве пиво уже не уступило место еще более вредному грогу?