Блики клубных огней плясали в его зрачках, но взгляд был абсолютно трезвым, тяжелым, и от этого по спине пробежала волна мурашек.

— Может, сбежим от этого шума подальше? — спросил он. Голос низкий, чуть хриплый, и в нем не было сомнений. Только вопрос, ответ на который он, кажется, уже знал.

Я кивнула.

Сглотнула.

Говорить я не могла. Горло пересохло, язык прилип к небу, а в груди колотилось что-то огромное, требующее выхода.

— Не пожалеешь? — он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Предостережение. Или обещание.

Я снова мотнула головой. Отрицательно. Твердо.

Не пожалею. Не сейчас. Не сегодня.

Он не стал больше спрашивать. Вместо ответа он снова смял мои губы в поцелуе — быстром, жадном, словно ставил печать на моем решении. А потом схватил меня за руку и повел через толпу.

Как мы оказались в его машине, я не помню.

В памяти — обрывки: прохладный воздух парковки после духоты клуба, звонкий стук моих каблуков по асфальту, его рука на пояснице — крепкая, направляющая, не терпящая возражений. Щелчок ключей. Мягкий скрип кожаного салона.

А потом я уже сидела на нем.

Когда это случилось? Как мы оказались на заднем сиденье, а он — подо мной? Не важно. Важно было только то, что его бедра были между моих ног, мои пальцы наконец-то расстегнули пуговицы его рубашки и скользнули по горячей, гладкой коже груди, а его руки жадно сжимали мои бедра, притягивая меня ближе.

Мы целовались так, словно от этого зависела жизнь. Или словно мы пытались забыть все, что было до этой секунды. Его губы спустились по моей челюсти, прикусили мочку уха, и я выгнулась, вцепившись ему в плечи.

— Ты… — выдохнул он куда-то мне в шею, и от вибрации его голоса по позвоночнику пронесся разряд тока.

А потом он задрал мой топ.

Резко, нетерпеливо, стягивая ткань вверх, обнажая живот, ребра, грудь. Я даже не успела испугаться или застесняться — его ладони уже скользнули по моей коже, горячие, шершавые, такие настоящие. Он сжал мою грудь, и я не сдержала тихого стона, запрокинув голову.

Он наклонился.

Его губы коснулись моей груди, и я забыла, как дышать. Сначала — невесомо, дразняще, едва касаясь. Потом — смелее, жарче, захватывая сосок, играя с ним языком, посасывая, пока я не начала выгибаться в его руках, не в силах сдерживать рвущиеся наружу звуки.

Меня унесло окончательно.

Я не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Его руки, его губы, его запах — всё смешалось в единый коктейль удовольствия, и я пила его жадно, большими глотками, не думая о последствиях.

В салоне было темно, только тусклый свет с парковки пробивался сквозь тонированные стекла, выхватывая блики на его скулах, блеск в его глазах, тяжелое движение моего тела на его бедрах.

Он снова поймал мои губы, целуя глубоко, медленно, и я почувствовала, как его пальцы скользят ниже, к поясу моих джинсов, замирая в ожидании.

— Скажи, — прошептал он мне в губы. — Если хочешь остановиться.

Я посмотрела на него. В полумраке его глаза казались черными, бездонными, и в них не было ни капли сомнения.

— Не хочу, — выдохнула я.

И это была чистая правда.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё смешалось в одну бесконечную, тягучую ленту. Его машина, заднее сиденье, наши сплетенные тела. Я помню это обрывками, но, боже, не потому, что была пьяна. Алкоголь давно выветрился, оставив после себя лишь легкое головокружение, но то, что кружило мне голову сейчас, было куда опаснее любого коктейля.

Это была эйфория.

Настоящая, животная, пьянящая. Она разливалась по венам, заставляя кожу гореть, а каждое его прикосновение — отдаваться взрывом где-то глубоко внутри. Я помню, как он одним движением расстегнул мои джинсы, как я помогла ему стянуть их, неловко извиваясь в тесном пространстве. Помню, как его пальцы скользнули туда, где я уже была мокрой и готовой, и как я вцепилась ему в плечи, когда он начал медленно, дразняще изучать меня.

— Ты вся горишь, — прошептал он мне в шею, и я выгнулась, чувствуя, как его большой палец нажимает на самый чувствительный бугорок.

— Пожалуйста… — выдохнула я. Сама не зная, о чем прошу. О том, чтобы продолжил. О том, чтобы не останавливался. О том, чтобы уже…

Он понял.

Он всё понимал без слов.

Я помню, как он приподнял меня, усаживая сверху, и я нависла над ним, опираясь руками о его широкие плечи. В тусклом свете, проникающем через тонированные стекла, я видела его лицо — сосредоточенное, застывшее, с хищным блеском в глазах. Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжималось в тугой узел.

— Сама, — сказал он. Глухо. Требовательно.

Я опустилась на него медленно, чувствуя, как он заполняет меня, как растягивает, как входит до самого предела. Стон вырвался из груди раньше, чем я успела его сдержать. Его руки сжали мои бедра, помогая, направляя, задавая ритм.

Я двигалась. Сначала неуверенно, потом смелее, отдаваясь ритму, который рождался где-то глубоко внутри нас обоих. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя следы, а я ловила его губы в жадных, мокрых поцелуях, чувствуя, как напряжение нарастает, скручивается в тугую спираль где-то внизу живота.

— Смотри на меня, — приказал он, перехватывая мой подбородок, когда я попыталась запрокинуть голову.

Я посмотрела. В его глазах плясало что-то дикое, первобытное, и это стало последней каплей. Меня накрыло волной, такой мощной, что я вскрикнула, вцепившись в него, чувствуя, как тело содрогается в конвульсиях, а он продолжает двигаться во мне, продлевая удовольствие, пока я не обмякла, обессиленная, на его груди.

— Сумасшедшая … — выдохнул он, прижимая меня к себе, и в его голосе было что-то похожее на восхищение. Или на удовлетворение. Или на собственническое «ты моя».

Я не успела додумать.

Потом мы поехали к нему. Как — помню обрывками: я сижу на пассажирском, пристегнутая, а он ведет машину одной рукой, второй сжимая мою ладонь. Я смотрю на его профиль, освещенный огнями ночного города, и мне кажется, что я знаю его. Но алкоголь, усталость, эйфория — всё смешивается, и мысль тает, не успев сформироваться.

Потом — его квартира. Высокий этаж, панорамные окна, город внизу, рассыпанный миллионами огней. Я помню, как он вошел в меня снова, прижав к холодному стеклу, и я смотрела на огни, расплывающиеся в слезах удовольствия. Помню кровать — огромную, с белоснежным бельем, в которой я утонула, чувствуя его тело сверху, его губы на своей шее, его руки, исследующие каждый сантиметр моего тела.

Я помню всё обрывками. Но не потому, что была пьяна. Я была пьяна им.

Его запахом. Его прикосновениями. Тем, как шептал что-то на ухо, отчего кровь закипала.

Мне давно так не было хорошо.

Давно. Очень давно.

Я даже сравнивать не хотела, но сравнение лезло само. С Матвеем всё было иначе. Матвей… мой бывший жених. Правильный Матвей. У которого всё было по часам, по минутам, по расписанию. Секс с ним напоминал запланированное мероприятие: вторник и четверг, ровно в десять, после вечернего душа. Всё чинно, благородно, без лишних звуков и спонтанных движений. Он никогда не целовал меня так, чтобы сносило крышу. Никогда не сжимал мои бедра до синяков. Никогда не шептал грязных слов на ухо.

Я думала, что это нормально. Что так и должно быть, когда ты взрослая серьезная пара, готовящаяся к свадьбе.

Как же я ошибалась.

С этим мужчиной… с этим незнакомцем… я чувствовала себя живой. Каждой клеточкой. Каждым нервом. Каждым вздохом.

Я уснула в его объятиях, чувствуя, как его рука обнимает меня за талию, притягивая к горячему телу. И в полусне мне показалось, что я улыбаюсь.

Утро пришло нежным солнечным светом, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы.