— Не бойся, дурочка. Ты сильная. Мы будем рядом. Я… — она запнулась. — Марк здесь. Он… он хочет с тобой поговорить. Арина, и он…

— Не сейчас, — перебила я, чувствуя, как внутри всё сжимается — то ли от подступающей схватки, то ли от страха перед тем, что она скажет. — Потом. Когда рожу. Скажи ему… — я замолчала, не зная, что сказать.

— Скажу, — ответила Катя твердо. — Держись. Мы едем.

Я сбросила вызов и закрыла глаза. Внизу уже завыла сирена скорой. Всё происходило слишком быстро, слишком стремительно. Одиночество, боль, попытки забыть — и вот сейчас, когда я узнала, что всё могло быть иначе, мое тело решило, что время пришло.

Врачи были профессиональны и спокойны. Меня уложили на носилки, спросили про обменную карту, про схватки. Я отвечала автоматически, думая о другом. О нем. О Марке. О том, что он там, что он знает. Что Катя сейчас говорит ему, что я рожаю.

В машине скорой меня накрыло первой настоящей схваткой. Волна боли поднялась откуда-то из глубины, скрутила низ живота, и я закусила губу, стараясь не закричать. Дышать. Главное — дышать. Как учили на курсах.

— Молодец, — сказала фельдшер. — Дышите глубже. Всё идет хорошо.

В приемном покое меня встретили быстро. Врач осмотрел, кивнул, сказал что-то про раскрытие и про то, что всё идет по плану. Меня переодели, сделали укол, повели в предродовую.

А потом начался ад. И рай. Всё вместе.

Я не помню, сколько это длилось. Часы превратились в бесконечную череду схваток, потуг, криков, которые я не могла сдерживать, и коротких передышек между ними. Я цеплялась за поручни кровати, сжимала зубы, ругалась, плакала, смеялась и снова кричала.

Но в какой-то момент всё изменилось. Я почувствовала, как моё тело перестало сопротивляться и начало работать. Оно знало, что делать. Оно вело меня, как по тоннелю к свету.

— Еще потуга, Арина! Еще одна! Я вижу головку!

Я закричала, вкладывая в этот крик всё — всю боль разлуки, всю надежду, всю любовь, которую я так долго прятала.

И вдруг — тишина. А потом — крик. Тонкий, требовательный, самый прекрасный звук на свете.

— Сын, — сказала акушерка, вытирая пот с моего лба. — Здоровый мальчик. Три килограмма восемьсот. Пятьдесят два сантиметра.

Мне положили на живот теплое, кричащее чудо. Я смотрела на него — красного, сморщенного, с огромными синими глазами, которые уже смотрели на меня, — и плакала. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, и я не вытирала их.

— Здравствуй, малыш, — прошептала я, касаясь губами его влажной макушки. — Здравствуй, мой хороший.

Он затих на секунду, прислушиваясь к моему голосу, и это было чудом. Чудом, которое перекрывало всё. Всю боль, все слезы, все бессонные ночи.

Потом его забрали — взвесить, измерить, обработать. Меня перевезли в палату. Я лежала на чистой постели, смотрела в белый потолок и чувствовала невероятную, абсолютную пустоту внутри. И наполненность. Одновременно.

Телефон лежал на тумбочке. Я знала, что нужно позвонить. Что девчонки ждут. Что он… ждет.

Взяла телефон, открыла WhatsApp. На экране горело десяток сообщений от Кати и Юльки: «Как ты?», «Уже родила?», «Мы в коридоре!»

Я нажала видеозвонок Юльке. Ответили сразу.

— Арина! — Юлькино лицо заполнило экран. Она была растрепанная, но улыбалась до ушей. — Ты как? Мы тут с ума сошли!

— Юль, — перебила я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Всё хорошо. Я… я родила.

Она замерла. А потом закричала куда-то в сторону:

— Катя! Сюда! Она родила!

Экран дернулся, и в кадре появились обе — Юлька и Катя, прижавшиеся друг к другу, чтобы поместиться. За их спинами я увидела связку огромных шаров — серебристых, золотых, с надписью «Счастье». Катя держала их, пританцовывая на месте.

— Девочки, — прошептала я. — Какие вы…

— Кто? — перебила меня Юлька, не в силах ждать. — Кто родился? Мальчик или девочка?

Я улыбнулась, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. Но теперь это были слезы счастья. Чистого, абсолютного.

— Сын, — сказала я, и голос сорвался на шепот. — У меня сын.

— А-а-а! — завопили они хором. — Мальчик! Красавчик! Арина, ты герой!

Я смеялась сквозь слезы, глядя на их счастливые лица. А потом Катя куда-то отошла, и в кадре появился Марк.

У меня перехватило дыхание.

Он стоял чуть позади, держа в руках огромный букет пионов — нежно-розовых, белых, почти прозрачных на свету. Катя, видимо, передала ему телефон, потому что теперь его лицо было в центре экрана, и он смотрел на меня так, как будто видел впервые. Как будто я была чем-то невероятным.

— Арина, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я должен многое объяснить... Я...

— Да, — ответила я, чувствуя, как сердце сжимается. — Но позже, пожалуйста.

— Когда можно приехать? — спросил он, снова глядя на меня. — Когда я смогу увидеть сына?

— Завтра, — сказала я. — Завтра привезут, и… и можно будет.

— Я приеду, — сказал он твердо. — С первыми лучами.

— Марк, — позвала я, чувствуя, что должна сказать это. Сейчас. Не откладывая. — Прости меня. За то, что не дала шанса. За то, что убежала. За то, что не сказала тебе...

— Тш-ш, — он прижал палец к губам, глядя на меня с экрана. — Никаких извинений. У нас теперь есть сын. Всё остальное — не важно.

Юлька и Катя снова втиснулись в кадр, размахивая шарами.

— Мы завтра тоже приедем! — объявила Катя. — С тортом! И с шампанским! Безалкогольным для тебя!

— И с подарками! — добавила Юлька.

Я смотрела на них — на своих девчонок, которые были рядом всё это время, и на Марка, который смотрел на меня с экрана с такой нежностью, что сердце щемило. И чувствовала, что всё наконец-то стало на свои места.

— Спи, — сказал Марк, заметив, как я тру глаза. — Завтра будет долгий день.

Звонок завершился. Я положила телефон на тумбочку и закрыла глаза.

Где-то в коридоре послышался детский плач — мой сын требовал внимания. И я улыбнулась, чувствуя, как сердце наполняется чем-то огромным, всепоглощающим, настоящим.

Я стала мамой. И у нас всё будет хорошо.

Впервые за долгое время я засыпала с чувством абсолютного спокойствия. Завтра новый день. Завтра новая жизнь. Наша жизнь.

Утро началось замечательно.

Я проснулась от того, что в палату вошла медсестра с маленьким свертком в руках. Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, когда я увидела его — моего сына, укутанного в голубое одеяльце, с круглыми щеками и крошечным носиком.

— Кормить будете? — спросила медсестра с улыбкой. — Малыш уже проголодался.

Я кивнула, протягивая руки, и мне показалось, что я никогда не держала ничего более драгоценного. Он был легким, теплым и пах чем-то невероятным — молоком, сном, самой жизнью. Я осторожно приложила его к груди, и он, словно знал, что делать, сразу нашел то, что искал. Чмокнул, причмокнул, и начал есть, глядя на меня серьезными синими глазами.

— Ты такой хороший, — прошептала я, касаясь пальцем его бархатистой щеки. — Такой родной… Такой любимый.

Слезы снова навернулись на глаза, но я не вытирала их. Пусть текут. Это слезы счастья.

Потом пришли врачи. Их было много — педиатр, неонатолог, мой лечащий врач. Они осматривали нас, брали анализы, что-то записывали в карты, рассказывали, как правильно подмывать, пеленать, укладывать. Я слушала вполуха, стараясь запомнить главное, но все мысли были о вечере. О нем.

Марк сказал, что приедет. И девчонки обещали быть.

Я то и дело ловила себя на том, что поправляю волосы, смотрю в зеркало, перекладываю вещи на тумбочке. Как девчонка перед первым свиданием. Глупо, конечно. Я только что родила ребенка, выгляжу как после марафона, но внутри все трепетало от предвкушения.

Вечер наступил быстрее, чем я ожидала.

Сначала в коридоре послышались голоса — звонкий Катин и более спокойный Юлькин. А потом к ним добавился низкий, бархатистый, от которого у меня мурашки побежали по спине.