Роман – приемный, к нему требования ниже, и его это, судя по всему, задевает. Сейчас он, сидя в кресле напротив, отводит глаза.

– В моем бизнесе, отец, значение имеют три вещи: интеллектуальный ресурс, команда и готовность принять на себя риски.

– Ничего себе риски. Семьдесят процентов здравоохранения в руках государства, а частная медицина давным-давно сама себя дискредитировала. Это не просто риски, это близость провала.

– Ты не видишь общей картины.

– А ты пожил в Америке и теперь хочешь натянуть сову на глобус. Но у нас так никогда не получится.

– Мне не нравится американская страховая система, – чуть повышаю я голос, потому что уже говорил об этом. И снова беру себя в руки: – Я не считаю, что перенять чей-то успешный опыт – это плохо, и что-то мы непременно возьмем у них, но далеко не все. Мы с Романом хотим создать сеть клиник, которым люди смогут доверять.

– Даже звучит смешно.

А что не смешно? Строить по всей стране безвкусные панельки с неудобной планировкой?

– В тех редких случаях, когда государство ошибается или не поспевает, мы будем гибче. Этого достаточно.

– Алена Евсеева, – произносит отец.

– Да, например, – соглашаюсь я спокойно. – Государство вбухало десятки миллионов, чтобы вырастить специалиста ее уровня, а в итоге мы получили ее бесплатно. Лучше не придумаешь.

– Она не оперирует.

– Пока не оперирует. Зато на примере Евсеевой другие врачи поймут, что «Эккерт-про» не бросает спецов в кризисные моменты. Сколько после этого блестящих, вскормленных государственной сиськой хирургов придет к нам?

– Ты уверен в ней? – виновато вклинивается Роман.

– Мы вместе учились, я ее знаю.

– Иногда такое ощущение, Тимур… – Ромыч встает, – что у тебя гештальт незакрытый.

Раздаются смешки.

– Она смазливая, Тим, вот в чем дело, – поясняет отец. – Смазливые девчонки идут в мужскую профессию с одной целью. И ты ведешься.

– Ну а что? Попутное закрытие гештальта еще ни один бизнес не испортило, – встревает Олег Иванович, один из друзей отца и частый клиент «Эккерт-про». Он тоже поднимается. – Отстаньте от парня, он большой молодец. Идемте уже к столу, не терпится посмотреть, что для нас приготовила Люсенька.

Народ поспешно осушает стаканы, тушит сигары и тянется к выходу.

– Только ты когда гештальты закрывать будешь, одна просьба, – не унимается отец, – предохраняйся. Чтобы потом не отстегивать алименты.

Ну конечно.

– Ты Эккерт. У всех девиц вокруг – единственная цель.

– Родить от меня. Ты повторяешь это с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. И как видишь, никто от меня еще не родился.

– Ирония – это хорошо. Но не дай бог тебе узнать, каково это, когда умом понимаешь, на что идут твои деньги, а сделать ничего не можешь. Ребенку много ли нужно? В год-два он и не ест толком. Зато его мать и ее ухажеры – ни в чем себе не отказывают. И будешь, как лох, всю жизнь кормить паразитов из-за одной-единственной осечки. Я столько раз говорил Максу: вы там в Думе поставьте верхнюю планку на алименты. Минимум поднимите, черт с ним, пусть этот чмошник вторую работу найдет, но прожиточный минимум выплатит. А просто так платить миллионы, потому что какая-то Дуся-колхозница вовремя подсуетилась, нечестно.

– Батя верно говорит, Тимур. Я как сумму, определенную судом, увидел, у меня три года вообще не стояло. Можешь записать, кстати, если вы ведете списки уникальных случаев.

И так далее и тому подобное. В общем, добро пожаловать в семью. И да пребудет с нами бог (безопасного секса – остальные, полагаю, от нас давно отвернулись).

Алена

– Тимур Михайлович! – я вламываюсь в кабинет Эккерта, потому что у нас вопиющая ситуация. Тут же закрываю глаза рукой и отворачиваюсь.

Он стоит у окна без рубашки, крепкий и идеальный, словно оживший силуэт из анатомического атласа.

– Простите, я не смотрю.

Он тяжело вздыхает и произносит лишь:

– Алена.

Я качаю головой, внезапно сильно затосковав по прошлой работе. Там я тоже пару раз врывалась в мужскую раздевалку, но наши врачи никогда не производили на меня особого впечатления. Их тела были точно такими же, как тела пациентов. Тело и тело. У всех есть кожа, мышечная и жировая ткани…

– У нас пациенты подрались.

– Что?

Через секунду мы вылетаем из кабинета, ТээМ на ходу натягивает верх хирургички.

– В послеоперационной. Кажется, мы совершенно случайно поместили в одну палату бывшего мужа и любовника. Муж очнулся и полез в драку.

– Кошкин, что ли?

– Да.

Эккерт беззвучно ругается.

– Как он с дренажем-то дополз?

– Ну любовь, – пожимаю я плечами. – Ей и дренажи не помеха.

– Смешно.

Я уже поняла, что Тимур не умеет смеяться, и когда шутка заходит – сообщает об этом вслух.

– По крайней мере, так во всех фильмах, которые я смотрела.

Лифт ждать долго, и мы летим к лестнице.

– Почему послали вас сообщить?

– Потому что я ничего не делаю. И мы не знали, где вас искать. Арина побежала в ординаторскую, а Анна Никитична кинулась растаскивать.

– Господи. Охрана что? Вы сами-то не ранены?

– Они оба едва живые, бросьте, какая охрана. Я переживаю, как бы они не прикончили друг друга. Извините, что так вломилась. Нужно было постучать, но я была уверена, что кабинет пустой. Мы разделились в поисках.

Сестра вручает антисептик, и мы по очереди сбрызгиваем руки. Эккерт заходит в палату первым.

– День добрый, господа! Вы серьезно решили подраться в больнице? – его тон холоден и отрывист. – Ани, перчатки. Каталку! УЗИ! Здесь массивное кровотечение.

Кошкин корчится на полу, на повязке растекается пятно, и она становится алой за считаные секунды. Видимо, шов разошелся. Санитарки в панике отступают. Его оппонент, бледный как простыня, жмется в угол, прикрываясь подушкой.

– Я его убил? Убил?!

Не успеваю понять, это радость победы или горечь раскаяния, потому что на прикроватном мониторе тревожно скачут цифры давления и сатурации.

– Давление падает, сатурация проседает, – вырывается у меня. И прежде чем осознаю, я прижимаю к ране ладонь, пытаясь остановить кровотечение.

– УЗИ! – вновь командует Тимур, а заполучив переносной аппарат, быстро скользит взглядом по экрану. – Свободная жидкость в брюшной полости, объем большой. Кровит сосуд. – Его голос становится стальным: – Готовьтесь к экстренной лапаротомии!

Господи.

Сестра влетает с каталкой, и мы всей бригадой перекладываем Кошкина. Повязка моментально темнеет. Черт. Черт. Времени нет. Я чуть сильнее прижимаю ладонь, чувствуя жар и липкость.

Каталка с грохотом выкатывается из палаты, медсестры буквально бегут, расчищая дорогу. Кошкин бледнеет на глазах, его губы становятся синюшными. Я продолжаю прижимать повязку, не отрывая взгляда от монитора переносного УЗИ.

Тимур констатирует:

– Давление продолжает падать.

В ушах звенит, сердце колотится. На секунду ловлю встревоженный взгляд Елены у поста.

Эккерт отдает приказы:

– Зал номер два! Экстренная лапаротомия! Две дозы крови первой группы на переливание.

Его спокойствие контрастирует с нашим бегом, и это держит в тонусе.

– Мы не успеем найти Орлова.

– Сама в операционную. Поможешь? Я возьму на себя.

Если он умрет. Морозец по коже.

Спустя два с лишним часа мы заканчиваем операцию и протокол. Вываливаемся в коридор, пропахшие антисептиком и прижженной тканью. Кошкин уже на каталке для перевода в реанимацию: показатели стабилизированы, но он все еще бледен.

– В одиночную палату его! И посадите рядом охранника! Только убедитесь, что охранник с ним не в контрах! Черт его дери! – последнюю фразу Эккерт буквально рычит.

Я впервые вижу, чтобы он ругался в стенах больницы.

У меня все еще ступор от переизбытка адреналина. Вот вам и клиника по увеличению писюнов. Легкая работенка. Не обремененная лишней ответственностью. Еле с того света вытащили!