Эккерт отвечает без театрализованной паузы, спокойно и, отдать должное, профессионально:

– Мы восстановили функцию мочеиспускания. Когда снимем катетер, я ожидаю, что все будет как до аварии. На потенцию сама операция не направлена и не должна ее ухудшать никаким образом. Главное сейчас – не торопить события. Окей?

– Но надежда есть? – Петр на глазах оживает, подается вперед. Глаза аж светятся.

Я столько раз видела это выражение лица, когда у отчаявшихся пациентов словно вырастают крылья, и каждый раз чувствую дрожь.

– Работаем именно на это. Полноценную во всех сферах жизнь.

Петя воодушевленно кивает.

– Если будут еще вопросы – к медсестре, она со мной свяжется.

– Я сегодня ночью дежурю, зайду, – дополняю я.

Мы выходим. В коридоре Тимур не глядя протягивает руку – я машинально передаю ему антисептик. Зачем бы еще мне могла понадобиться его рука?

При этом краем глаза замечаю, что этот немой обмен почему-то фиксируют две санитарки у поста. Переглянувшись, начинают шушукаться.

Хм. Мне же это кажется?

С работы в пятницу я так и не возвращаюсь – остаюсь дежурить на подхвате.

Суббота – тоже операционный день, но не у Эккерта. Больше желающих взять в команду консультанта не находится, и меня отправляют в перевязочную, где я не консультирую, а тружусь на равных с сестрами до одиннадцати.

Потом до двух меня «кидают» на первичный прием, а после вручают стопку историй болезней для проверки.

Последних оказывается столько, что домой я попадаю лишь к четырем часам дня. Душ, свежая одежда, и снова за руль.

Потому что я страшно опаздываю на день рождения мамы!

Слава и почет тому прекрасному человеку, который придумал подарочные сертификаты!

По пути в ресторан я забегаю в цветочный магазин и на праздник прибываю, почти полностью избавившись от чувства вины.

Оставив верхнюю одежду в гардеробе, бросаю взгляд в зеркало. Все-таки не досушила волосы, и, как результат, на голове что-то пышное и бесформенное. Покопавшись в сумке, я нахожу карандаш и вслепую закалываю им пучок. Широко распространенная в некоторых кругах прическа – а-ля студентка меда.

– А вот и Алена!

– Знаю, что опоздала! Прости, мамочка! Бежала как могла!

Я правда раскаиваюсь. Обнимаю мамулю, расцеловываю и скомканно желаю всего самого чудесного. Едва отдаю букет, мне тут же вручают бокал с шампанским, и я произношу тост. На этом силы заканчиваются.

Их остатков хватает, лишь чтобы поздороваться с родственниками и друзьями семьи и рухнуть на свободное место между Мироном и Лизой.

Никто не удивляется моей непунктуальности – привыкли. Спасибо, что вообще пришла. Обычно медицина с лихвой окупает все веселое и интересное, что я пропускаю в жизни. Если пациенты идут на поправку, разумеется.

Спустя минуту понимаю две вещи: что ничего не ела с самого утра и что абсолютно все за столом в курсе, что я поменяла работу.

Винить их нельзя – я с пяти лет заявляла, что буду врачом. Мой переход в кофейню был шоком.

– Ешь, милая, а потом все расскажешь, – говорит Лиза с теплой улыбкой и хищным блеском любопытства в глазах, когда я накладываю в тарелку салат.

Аппетит снова пропадает. Мирон задорно играет бровями, и на целое мгновение мне кажется, что они уже все обсудили и полностью поддерживают мое решение устроиться в «Эккерт-про».

– Ты всегда была немного одиночкой, Ален, но мы тебя все равно любим, – подбадривает Лиза.

– И совсем не обижаемся, что не первые узнали про твою новую работу. Но ты можешь рассказать обо всем сейчас.

– Ясно, – улыбаюсь. Здесь мамина подруга, на сына которой я работала в кофейне.

Ясно.

Я не сообщала, куда именно ухожу.

– Все так сумбурно получилось, и я до последнего сомневалась, нужна ли мне эта работа. Поэтому и не стала ничего писать. Все очень сложно, понимаете?

– Конечно, понимаем. Так куда тебя взяли?

– «Клиника Фомина», «Евромед», «Медицина+»?.. – начинает перечислять Мирон.

Хе-хе.

– Вы сейчас со смеху покатитесь! – говорю я, зачерпывая вилкой салат и отправляя в рот.

Господи, как вкусно! И намного питательнее морсов, которыми меня накачивают.

– Так?

Все смотрят. Всем интересно.

– «Эккерт-про», – выдаю я с излишне беспечной улыбкой.

На пол с грохотом падает чья-то вилка. Музыка как будто становится тише.

– У них открывается новая клиника, и им нужны консультанты. Я подошла.

– «Эккерт-про»? – переспрашивает Лиза, растерявшись. – Так ты не выбросила визитку Тимура? – Они с Мироном быстро переглядываются.

– Эм… Я пока на испытательном сроке, и совсем не факт, что останусь.

За следующий час Мирон не произносит ни слова.

Он прекрасно владеет собой, чего не скажешь о его родителях, у которых ужасно портится настроение. Эккерта все знают еще по студенческим рассказам. Каждый год, пока Тимур учился, его семья дарила университету что-то масштабное, например ремонт спортзала или даже лабораторию.

Как-то раз на практическом занятии у него случился конфликт с одним из парней, так Эккерт попросил выйти из ЕГО лаборатории. Надо ли говорить, что ему доставался лучший микроскоп, лучший набор инструментов?

Каждое крупное мероприятие начиналось с благодарственной речи ректора Михаилу Эккерту. Мы закатывали глаза так, что рисковали лишиться зрения. Ведь университет не был бедным. Непонятно было, к чему этот пафос.

Но где Эккерты – там пафос.

Я бы умерла от стыда, если бы ректор так нахваливал вложения моих родителей, Эккерт считал, что могли бы стараться и получше. Он всегда был мудаком, убежденным, что все лучшее должно принадлежать ему.

Я опускаю глаза, мечтая провалиться сквозь землю.

– Все в порядке, Алена, – говорит Мирон натянуто. – Эккерту нужна лучшая команда, вот он и набирает лучших.

Да господи!

Мы с Лизой поймали Мирона у гардероба, куда он слинял по-мужски незаметно, едва мы отошли в дамскую комнату.

Я обнимаю его за шею и звонко чмокаю в щеку. Так горько на душе. Я и правда одиночка, с трудом налаживаю социальные связи, и эти двое терпят меня просто потому, что они хорошие люди.

– Прости. Знаю, что я гадкая, эгоистичная карьеристка.

Мирон с Лизой переглядываются, я всхлипываю, а они вдруг… начинают смеяться.

Спустя десять минут мы сидим на диванах в более-менее тихом углу, тянем белое вино, и я рассказываю про дела.

– …двадцатого марта будет предварительное заседание. Я уже говорила с маминым адвокатом, он, честно говоря, растерян.

– Почему такая сумма огромная? Она ведь не стала инвалидом?

– И она жива, – кивает Лиза.

– Жива, да. Она прошла диагностику в какой-то частной клинике, я о такой даже не слышала, и ей вроде как… поставили бесплодие. Получается, я лишила ее возможности стать матерью.

Сердце так сильно сжимается, что едва переживаю этот момент. Даже произносить эти слова невыносимо.

– Но ведь это не так, – шепчет Лиза.

Я тру лицо.

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Прокручиваю ту операцию снова и снова, ищу ошибки. Иногда я думаю о том, что диагностика куплена. Иногда – что я слишком дерьмовый хирург, если не понимаю, где налажала.

По лицу текут слезы. Это усталость. Я быстро вытираю щеки, чувствуя, как Лиза тянет меня к себе и крепко обнимает.

– Простите. Лишь бы мама не увидела: не хочу портить ей праздник. Поэтому, Мирош, не обижайся, пожалуйста, я не хотела предавать тебя. Наша дружба очень важна для меня. Но порой кажется, что это мой последний шанс.

– Эккерты тебя вытащат?

Я отстраняюсь и делаю глоток вина.

– Не знаю, мы не говорили об этом. Тимур вообще ничего не говорит, только наблюдает за моими действиями. Какой ерундой я занимаюсь, вы не поверите.

– Не домогается? – спрашивает Мирон серьезно.