— Не уйду! — он сделал шаг вперед, и его ботинок с чмокнувшим звуком утонул в внезапно ожившей, поползшей к нему жиже. — Я не оставлю тебя с ним! Я уже однажды отвернулся. Не сделаю этого снова!

Это был сигнал. Кто-то из мужиков, обезумев от страха, дико закричал и швырнул свой факел в сторону Арины. Пылающая головня, описав дугу, не долетела до нее, упав в лужу, но этого было достаточно. Искры, словно брызги ядовитой слюны, шипя, погасли в грязи. Но вызов был брошен. Люди осмелились на атаку.

Болотник воспринял это именно так.

Земля содрогнулась, и на этот раз дрожь была такой, что несколько человек упали. Из пруда, с тихим шипением, выползло нечто, слепленное из ила, водорослей и костей утонувших животных. Оно было бесформенным, но огромным, и с его стороны пахло мертвой рыбой и разложением. Оно не имело глаз, но обращалось к людям всей своей гнилой, текучей массой, наползая на них, оставляя за собой блестящий слизистый след. За ним из чавкающей жижи поднялись еще два таких же создания, а с неба, с оглушительным треском крыльев, на которых висели клочья тумана, спикировали огромные, слепые летучие мыши, больше похожие на кожистых демонов.

— Матушки! С нами крестная сила! — завопили в толпе, и в голосах уже слышалась не молитва, а предсмертный хрип.

Началось.

Люди ринулись вперед, подгоняемые ужасом, превращающимся в безумие. Вилы вонзались в жижу, которая лишь обволакивала железо, вырывая его из рук. Топоры с глухим стуком рубили корни, но те, будто живые, хватались за древки, за ноги, впиваясь в кожу мелкими, ядовитыми шипами. Туман сгущался, превращаясь в непроглядную, слепящую пелену. В ней мелькали тени, слышался шепот, чьи-то холодные пальцы касались лиц, оставляя на коже синеватые подтеки, похожие на гниющие синяки. Кто-то, отмахнувшись от невидимого призрака, попадал топором по плечу соседа. Крик боли смешивался с воплями ужаса. Деревня сошла с ума.

Арина металась. Ее разум разрывался надвое, и от этой боли кружилась голова.

«Они бросают в нас камни! Они горят желанием уничтожить нас!» — ярость Болотника, холодная и безжалостная, билась в ее висках, требуя ответного удара.

«Они просто боятся! Они не знают, что делают!» — кричало что-то человеческое, маленькое и слабое, внутри нее, цепляясь за последние обрывки сострадания.

Она взмахнула рукой, и стенка бурого, плотного тумана встала на пути у группы мужиков, направлявшихся с топорами к дому Малуши. Они закашлялись, захлебываясь едкой влагой, отступили, спотыкаясь о внезапно выросшие кочки. Она защитила старуху. В ее сознании мелькнул образ хижины знахарки, нетронутой, будто окруженной невидимым барьером. Малуша была частью этого мира, его древним знанием, и болото, казалось, щадило ее.

Но в тот же миг, повинуясь другому, темному импульсу, по ее команде из-под земли у ног Луки выросла черная, склизкая коряга, похожая на сжатую в кулак руку великана. Она схватила его за лодыжку с такой силой, что хрустнули кости. Лука вскрикнул от боли и удивления, едва удержав равновесие, лицо его побелело.

— Нет! — закричала Арина, мысленно разжимая щупальце из корней. — Не его! Отпусти!

Холодная волна недовольства, острее и болезненнее прежней, прокатилась по их связи. Болотник ревновал. Он чувствовал ее колебания, ее непоследовательность, ее слабость к этому человеку. «Он тебе дороже меня? Дороже нашей силы?» — прошелестел в ее сознании ледяной ветер.

Битва превратилась в хаос, в ад, сотканный из страха и грязи. Люди сражались с тенями, с грязью, с самим воздухом. Деревня стонала под натиском пробудившейся стихии. Слышался треск ломающихся деревянных стен — это рушился дом вдовы, первой, кто почувствовал на себе месть Арины. Его засасывало в разверзшуюся под ним трясину, будто болото вспомнило свою жертву и решило забрать и ее жилище, стереть с лица земли саму память о ней. С калиток и ставней облетала краска, обнажая гнилую, почерневшую древесину, которая тут же начинала прорастать мхом и ядовитыми грибами.

Арина видела, как старый Степан, с выпученными безумными глазами, сидел на крыльце своей пятистенки и качал на руках полено, напевая детскую колыбельную. Его мир уже был уничтожен ею, и теперь стихия проходила мимо, не замечая его, как не замечают пустой скорлупы. Он был живым мертвецом, и его судьба казалась сейчас куда страшнее участи тех, кого засасывала трясина.

И тут она увидела его. Луку. Он не бился с чудовищами. Он отбросил лом и бросился к краю площади, где маленькая девочка, дочь одного из рыбаков, отступая от наступающей жижи, поскользнулась и упала прямо на край зыбкой трясины. Ребенок отчаянно барахтался, грязная вода уже заливала ей рот, а тонкие ручонки цеплялись за скользкую траву, которая рвалась и не давала опоры.

Лука действовал, не думая, повинуясь глубинному инстинкту, который оказался сильнее страха смерти. Он рванулся вперед, упал на колени, протянул руку, игнорирую боль в сломанной лодыжке.

— Дай мне руку! Держись!

Девочка, захлебываясь, схватилась за его пальцы мертвой хваткой. Лицо Луки исказилось от нечеловеческого напряжения. Он тянул, упираясь ногами в кочку, которая под ним тут же поползла и расползлась, затягивая его самого. Арина замерла, чувствуя, как Болотник наблюдает за этой сценой с леденящим душу, отстраненным интересом, словно натуралист, изучающий агонию насекомого.

«Он хочет увести тебя. Он тянет тебя в их мир. Он должен исчезнуть. Докажи свою верность. Дай мне стереть его», — прошелестело в ее сознании, и в этом шепоте не было злобы, лишь холодная, неумолимая логика хищника.

— Нет! — мысленно взмолилась она, чувствуя, как ее собственная воля слабеет под напором его сущности. — Я сама! Я разберусь!

Она сконцентрировалась, пытаясь силой мысли сгустить почву под ногами Луки, создать для него островок тверди в этом море смерти. Но ее сила была силой болота, силой разрушения и поглощения. Создавать, творить, укреплять — это было не в ее природе, не в природе того, чьей частью она стала. Ее воля, направленная на помощь, лишь сильнее взбаламучивала трясину, делая ее еще более ненадежной. Земля под ним лишь сильнее размякла, превратившись в жидкую, засасывающую кашу.

Лука, чувствуя, что уходит под воду вместе с девочкой, что спасти их обоих уже невозможно, сделал последнее, что мог. Собрав остатки сил, он рванул ее к себе и, используя инерцию, отшвырнул, как перышко, назад, на относительно твердую землю. Девочка, обливаясь слезами, соплями и грязью, откатилась и была тут же подхвачена чьими-то руками, исчезнув в толпе.

А у Луки не осталось ни сил, ни опоры, ни воли бороться дальше. Он медленно, почти торжественно, погрузился в трясину по грудь. Его глаза, полные неземного спокойствия, встретились с глазами Арины. В них не было страха, не было упрека. Была лишь бесконечная печаль и что-то похожее на прощение. И понимание. Понимание того, что иного пути у нее не было, и того, что его жертва — это последнее, что он может для нее сделать.

— Прости… — прошептал он, и жидкая, холодная грязь хлынула ему в рот, забивая горло, обрывая последнее слово.

И в этот миг что-то в Арине переломилось окончательно и бесповоротно.

Она не закричала. Не зарыдала. Весь мир для нее сузился до этого места, до этого пузыря, лопнувшего на поверхности трясины на том месте, где только что было лицо Луки. До тишины, что воцарилась в ее душе, заглушив все остальные звуки — и вопли людей, и гул болота, и шепот Болотника. Все кончилось.

Последняя нить, связывающая ее с миром людей. Последний мостик, по которому она, пусть мысленно, могла вернуться. Последнее напоминание о том, что когда-то ее могли любить по-человечески, просто и беззаветно. Он был обрублен. Сожжен. Утоплен. Исчез.

Тишина, звенящая и абсолютная, воцарилась внутри нее. Она больше не чувствовала раздвоенности. Не чувствовала ни ярости, ни жалости, ни боли. Она чувствовала лишь холод. Вечный, бездонный холод омута, который был теперь ее единственной сутью, ее домом, ее любовью и ее могилой. Все человеческое в ней умерло вместе с Лукой, и на его место пришла пустота, наполненная безразличной мощью.