…НЕТ! — мысль Арины была острым, как отточенное лезвие, протестом, вспышкой того, что когда-то было ее человеческой волей. Она метнулась вперед, к самому краю бездны, ее собственная воля, острая и отточенная отчаянием, попыталась перехватить и рассеять этот ядовитый импульс, создать щит, преграду.
Но она столкнулась не с сопротивлением, а с абсолютом. Его воля была самой природой этого места, его плотью и кровью, законом его бытия. Попытаться остановить ее было все равно, что попытаться остановить дыхание мира или повернуть вспять течение реки. Она могла лишь на мгновение, на одно ничтожное мгновение, замедлить ее, как легкий ручей может на секунду замедлить движение гигантского, неторопливого ледника, неспособный сдвинуть его ни на йоту.
И она чувствовала это. Чувствовала, как где-то там, наверху, в мире солнца и ветра, Лука, только-только добравшийся до последнего уходящего обоза, обессиленный и подавленный, вдруг споткнулся на ровном месте, почувствовав ледяной, пронизывающий до костей озноб, который пробился сквозь всю его усталость, пот и грязь. Как его тело, и без того истощенное страхом, лишениями и пережитым ужасом, содрогнулось от внезапной, ни с чем не сообразной, стремительно накатывающей слабости, которая валила его с ног.
…Останови это! — мысленно кричала она, впиваясь в сознание Болотника, пытаясь достучаться до того, в ком не было ни капли милосердия…Я сделала свой выбор! Я осталась! Он для меня ничего не значит! Он — пыль!
…Ложь… — прозвучало в ответ, и в этом одном-единственном слове была вся холодная, беспристрастная ясность его нечеловеческого восприятия. Он видел ее насквозь, видел те темные уголки ее души, куда не могла добраться даже она сама…Он значит… как память… как слабость… как боль… Я выжгу и это… Выжгу дотла…
И она почувствовала, как болезнь, темная и холодная, входит в Луку, проникает в самую его суть. Это была не простая лихорадка, не малярия, подхваченная у болот. Это был сам холод топи, сама ее гнилостная сущность, проникающая в кости, в мозг, в душу. Болотная гниль, отравляющая кровь, превращающая ее в черную, вязкую жижу. Температура, что поднималась не от огня воспаления, а от ледяного ожога, выжигающего изнутри саму жизнь, саму энергию, превращающего человека в холодный, безжизненный труп еще до того, как остановится его сердце.
Арина отчаянно, безумно боролась. Она пыталась послать Луке обратный импульс — тепло, здоровье, силу, жизнь. Она концентрировалась на образах солнца, летнего дождя, крепкого, здорового сна. Но все, чего она касалась своей волей, все, что она пыталась ему передать, превращалось в лед, в гниль, в смерть. Ее собственная природа, ее собственная магическая сила была теперь силой топи, силой гниения, разложения и вечного холода. Она была частью него, и потому любая ее попытка помочь лишь подпитывала ту самую болезнь, что он наслал. Она могла лишь усугубить его страдания, ускорить конец.
Она видела его — в своем мысленном взоре, слитом с тысячами глаз болота. Он лежал в тряской телеге последнего обоза, накрытый грязной дерюгой, его тело пылало неестественным, ледяным жаром, а губы и ногти были синими, как у утопленника. Он бредил. И в своем бреду, в этом хаосе горячечного сознания, он звал ее. Но не Царицу Трясины, не холодную владычицу в венце из пушицы. Он звал Арину. Ту самую, простую девушку с озера, что когда-то смеялась с ним, глядя на закат, что боялась грозы и доверяла его сильному плечу.
И с каждым его стоном, с каждым ее беспомощным, тщетным усилием помочь, та самая связь между ними, что хотел разорвать Болотник, — не рвалась. Напротив. Она становилась тоньше, острее, мучительнее, словно заноза, которую не вытащить, и она постоянно напоминает о себе ноющей, нестерпимой болью. Он умирал, и она чувствовала каждый миг его агонии, каждое помутнение сознания, каждый перебой в его ослабевшем сердце. И виновником этой агонии был он, Болотник, но орудием, проводником, ядом — была она. Ее мимолетное колебание на опушке, ее слабость, стала тем крючком, на который он подцепил эту изощренную, растянутую во времени пытку для них обоих.
Ярость, новая, отчаянная, слепая ярость, закипела в ней, поднимаясь из самых глубин, из тех мест, где еще хранились осколки ее прежней, человеческой сути. Но на этот раз это была не ярость за себя, не ярость из-за унижения или страха. Это была ярость за него. За его невиновность. За его попытку спасти ее, за его любовь, так грубо растоптанную. За ту простую, человеческую жизнь, которую у него отнимали из-за слепой, собственнической ревности древнего чудовища.
Она обернулась к пульсирующему корню, к самой сущности Болотника, и выпустила в него всю свою накопленную мощь, всю свою боль, все свое отчаяние. Не как просьбу, не как мольбу, а как вызов. Как акт прямого, яростного неповиновения. Удар был слепым, неконтролируемым, лишенным всякой стратегии и смысла. Она просто хотела причинить боль. Заставить его хоть на мгновение ощутить ту агонию, что испытывала она. Заставить его остановиться.
И впервые за все время их слияния, за все время ее пребывания в этом теле, в этой роли, он… отреагировал.
Не болью. Для него ее удар был подобен укусу комара для слона — досадным, но не причиняющим реального вреда. Нет. Он отреагировал изумлением. Чистым, ничем не разбавленным потрясением. Сам факт того, что она, его часть, его создание, его королева, осмелилась атаковать его сущность, потряс его до глубины той самой бездны, в которой он пребывал. Молчание в гроте взорвалось. Тьма сгустилась, закрутилась в бешеном, слепом вихре, срывая со стен светящиеся лишайники. Светящийся песок под ее ногами померк, поглощенный наступающей чернотой. Стены из окаменевшего за века торфа затрещали, посыпались осколки древнего льда.
…ТЫ… ОСМЕЛИВАЕШЬСЯ…?.. — его голос в ее разуме был подобен скрежету ломающихся тектонических плит, гулу рождающейся звезды и предсмертному хрипу умирающего бога одновременно.
Его воля, не яростная, а холодная и всесокрушающая, как падение горы, обрушилась на нее. Это была не просто атака. Это была вся тяжесть болота, всей его истории, всей его вечности, всей его непостижимой, древней мощи, обрушенная на одну-единственную точку — на нее. Она рухнула на колени, чувствуя, как ее собственное существо, так тесно сросшееся с ним, начинает трещать, рассыпаться, распадаться на атомы под этим невообразимым давлением. Он мог уничтожить ее. Сейчас, в одно мгновение. Не как врага, а как неудачный эксперимент, как бракованную деталь. Стереть, как стирают неудачный рисунок с поверхности камня, без сожаления, без гнева, с холодным безразличием ремесленника.
И в этот миг абсолютной, унизительной, сокрушительной беспомощности она наконец поняла. Поняла то, о чем с самого начала говорила старая Малуха, чьи слова она тогда не захотела слушать. Она не была его равной. Она никогда ею не была и не будет. Она была его частью. Самой красивой, самой ценной, самой одухотворенной, но частью. И часть не может бороться с целым, не уничтожив саму себя. Не может идти против руки, что ее создала.
Она не могла победить его, не разорвав ту самую связь, что давала ей силу, смысл, существование и обещанную вечность. Без него она была бы ничем. Просто призраком с сожженной душой, застрявшим между мирами, без цели, без дома, без имени.
Ее ярость иссякла, испарилась под этим давлением, сменившись ледяным, бездонным, всепоглощающим отчаянием. Она прекратила сопротивление. Она просто лежала на холодном, потемневшем песке, чувствуя, как агония Луки жжет ее изнутри, как раскаленная кочерга, а тяжесть гнева и власти Болотника давит ее извне, словно плита, медленно сплющивая ее в лепешку. Она была между двумя жерновами, и единственным выходом было позволить им перемолоть себя.
И тогда, в тот миг, когда ей показалось, что ее сознание вот-вот погаснет навсегда, давление внезапно ослабло. Гнев отступил, сменившись все тем же тяжелым, внимательным, всевидящим молчанием. Он получил то, что хотел. Он доказал ей ее место раз и навсегда. Он показал всю тщетность, всю детскую наивность любого сопротивления. Ее бунт был усмирен не силой, а простой демонстрацией непреодолимого превосходства.
