С тех пор она проводила долгие часы, дни в этом безмолвном, глубинном диалоге. Она училась понимать настроение топи, ее характер. Иногда оно было сонным, ленивым, сытым после дождя, и тогда все звуки были плавными, тягучими, гулкими. Иногда — настороженным, холодным, готовым к обороне, и тогда в общий гул вплетались резкие, щелкающие, предостерегающие нотки, будто ломались под невидимой тяжестью ветки. А порой, чаще по ночам, особенно в безлунные, болото становилось хищным, голодным, и его голос превращался в низкий, ворчащий, похожий на рычание гул, полный темных, первобытных обещаний и неутоленной жажды.
Однажды, в порыве дерзкого любопытства, она попыталась проникнуть сознанием еще глубже — туда, где заканчивались простые звуки и начиналось нечто большее, сама суть. И она ощутила это. Бесчисленные, тонкие, как паутина, но невероятно прочные нити, тянущиеся от нее, от ее сердца, к каждому стеблю осоки, к каждому узловатому корню ольхи, к каждой капле ржавой воды в самой дальней луже. И по этим нитям текла не только информация, но и сама жизнь болота — медленная, упрямая, неумолимая, как течение подземных вод. Она почувствовала, как по этим невидимым каналам к ней поднимается, вливается в нее сила — та самая, что позволила ей когда-то остановить заступ Митьки. Сила самой земли, концентрированная, темная и направляемая объединенной волей Болотника. И ее собственной, крепнущей волей тоже.
Она училась не только слушать и принимать, но и отдавать приказы, просьбы, желания. Сначала это были простейшие, почти детские вещи. Она мысленно просила ветер, гуляющий над кочками, донести до нее запах цветущего, одуряющего багульника — и через несколько минут едкий, дурманящий, сладковато-горький аромат достигал ее ноздрей, кружа голову. Она концентрировалась на луже у своего крыльца, представляя, как ее поверхность покрывается густой, бархатистой ряской — и на следующее утро лужа была изумрудно-зеленой, будто так было испокон веков.
Постепенно, набираясь смелости, она перешла к более сложным, тонким задачам. Она попробовала мысленно, силой воображения, провести пальцем по поверхности воды в деревянном ведре — и на темной воде возникла мелкая рябь, сложившаяся в ровную, закрученную спираль. Она смотрела на муху, назойливо бившуюся о мутный бычий пузырь в оконце, и просто желала, чтобы паутина в темном углу под потолком стала чуть липче, клейче — и через мгновение насекомое намертво приклеилось к тонким, сверкающим нитям, беспомощно забившись. Эти маленькие, но такие важные победы наполняли ее странным, холодным, щекочущим душу восторгом. Она была прилежной, жадной до знаний ученицей, постигающей азы великой, природной магии, которая была не набором заклинаний из бабушкиных сказок, а умением договариваться с миром, становиться его неотъемлемой, мыслящей частью.
Ее власть, ее понимание росли с каждым днем, и вместе с ними, как корни дерева, крепла и глубже уходила в землю ее связь с Дарителем этой власти — с Болотником.
Сначала он приходил к ней лишь во снах, в царство, где он был полным хозяином. Ее сны больше не были ее собственными, порожденными памятью или страхами. Они были его владениями, его чертогами. Она оказывалась в призрачных, подводных палатах из окаменевшего, черного торфа, где призрачный свет исходил от светящихся бледным грибным сиянием наростов и затопленных, облепленных илом вековых бревен. Он являлся ей там в разных, меняющихся обличьях. То в виде огромной, спящей в илистом ложе тени, от которой исходила вибрация бесконечной, дремавшей мощи. То в виде более четкой, но не менее пугающей фигуры, сплетенной из перевитых корней и струящейся тины, с двумя горящими углями глаз, в которых отражалась вечность. В этих снах не было слов, не было голоса. Было безмолвное, глубокое слияние, обмен сущностями. Он показывал ей, как на древнем свитке, вековые воспоминания топи — как зарождалось болото на месте древнего озера, как гибли в его объятиях первые животные и люди, как их плоть медленно становилась частью жирного ила, а их души, их последний вздох — частью общего, вечного шепота. Он делился с ней своим немым, всепроникающим одиночеством, своей тоской по чужому, яркому, быстрому теплу, своей нечеловеческой, всепоглощающей жаждой обладания, слияния.
Эти сны не были пугающими. Они были… поучительными. Они были посвящением в самые основы его сути. Пробуждаясь, она каждый раз чувствовала себя немного менее человечной, менее хрупкой и немного более… болотной. Ее мысли текли медленнее, обдуманнее, но были глубже, мудрее. Ее реакции становились спокойнее, холоднее, но решительнее, неотвратимее. Она смотрела на свою бледную, почти фарфоровую руку с синеватыми, похожими на речные русла прожилками и почти не вспоминала, какой теплой и розовой она была раньше.
Но однажды, глубокой ночью, он пришел к ней наяву, переступив грань между сном и явью.
Она сидела в своей темной горнице, при тусклом свете огарка сальной свечи, пытаясь мысленно, как щупальцами, ощутить границы своей власти — как далеко на север, за ольховый лес, простирается «ее» трясина, где заканчивается зона ее влияния и начинаются владения старого, молчаливого бора. Вдруг пламя свечи заколыхалось, сморщилось и погасло, хотя в избе, плотно запертой, не было ни малейшего сквозняка. Воздух мгновенно наполнился знакомым, густым запахом — влажной, холодной земли, гниющих листьев, озерной глубины и чего-то древнего, каменного.
И он появился. Не как кошмарное, расплывчатое видение, а как плотная, осязаемая, почти что материальная тень в самом темном углу горницы. На этот раз его форма была почти человеческой, обманчиво знакомой. Высокий, сухопарый, чуть сгорбленный мужской силуэт, словно выточенный из мокрого, темного, мореного дуба. Черты лица все еще были размыты, текучи, как у существа из воды, но в них уже угадывались высокие скулы, глубокие глазницы, резкая линия подбородка. В этих глазницах горели те же знакомые холодные, голубоватые огоньки, только теперь они смотрели на нее с более осознанным, почти личным, изучающим интересом. Его руки, длинные, узловатые, с пальцами, похожими на сплетенные корни, были сложены на груди. Он не двигался, не дышал, просто стоял, наполняя маленькую, бедную избу своим безмолвным, подавляющим, величественным присутствием.
Арина не испугалась. Не вскрикнула, не отшатнулась. Она чувствовала лишь странное, леденящее душу, но абсолютное спокойствие. Она смотрела на него, и в ее остывшем сердце не было ни человеческой любви, ни привязанности. Было тихое, безоговорочное признание. Признание родственной, хоть и столь чудовищной души. Признание хозяина, источника своей силы. И нечто еще… смутное, щемящее любопытство. Что скрывается за этой пробующей облик формой? Что он на самом деле чувствует, о чем молчит? Действительно ли это тоска по живому теплу, о которой он сообщал ей во снах, или нечто иное, более древнее, темное и непостижимое для смертного разума?
Он не пробыл долго. Через несколько минут, показавшихся вечностью, его фигура начала терять плотность, расплываться, таять, как утренний туман под первыми лучами солнца. Но прежде, чем исчезнуть полностью, растворившись в темноте, он сделал едва заметный, плавный жест одной своей корневидной рукой.
И на грубом, неструганном деревянном столе, где только что стояла свеча, появился предмет. Он лежал на грубой, темной, влажной на вид ткани, похожей на кусок самого старого, бархатистого мха.
Это было ожерелье.
Но не из золота или серебра, не из цветного стекла. Оно было сплетено из темных, гибких, прочных, как кожаные ремни, болотных трав, пахнувших мятой и влагой. И на эту живую основу были нанизаны зубы. Крупные, острые, отполированные до желтовато-белого, костяного блеска клыки и резцы. Одни, помельче, были похожи на волчьи, другие, массивные — на медвежьи, но самые большие, страшные и красивые, с зазубренными, как пила, краями, явно принадлежали какому-то крупному, древнему водяному хищнику, чья порода уже давно канула в лету. Они были тщательно очищены от плоти и времени, но от них все еще веяло немой, дикой силой и призрачным запахом старой крови. В центре ожерелья, как сердце, висел единственный не зуб — гладкий, черный, отполированный до зеркального блеска водой камень, обсидиан, в самой глубине которого мерцала, пульсировала та же знакомая холодная искра, что и в амулете на ее груди.
