После рассказа Мелитрисы Тесин твердо решил, что укроет Мелитрису в доме родителей в Кенигсберге, там она будет защищена от секретных отделов обоих наций. Дорога в Кенигсберг была легкой, приятной, погода радовала своим доброжелательством, и Мелитриса даже стала проявлять признаки любопытства к пробегающему за окнами кареты пейзажу, но Тесин со страхом заметил на щеках ее яркий, болезненный румянец — предвестник лихорадки. Только бы довести девушку до пуховиков и грелок, до забот матушки Тесина и лекарственных настоек, которые великолепно готовил сосед аптекарь.

Родители Тесина не знали, что сын был в плену, поэтому приезд его был воспринят не как чудо, а как запланированный подарок судьбы, и радость встречи не была омрачена истерическим и болезненным всхлипом. «Сын приехал! Мальчик вернулся!» — и тут же кухарка завертелась на кухне, а матушка, бряцая ключами, поспешила в подвал, чтобы подать к столу домашний окорок, колбасы и приготовленные к Рождеству медовые прянички.

Но были в этом празднике встречи если и не омрачающие его, то настораживающие детали. Очень смутил родителей непривычно потрепанный вид сына. Сутана была чистой, но обмахрилась по подолу и была прожжена в самых неожиданных местах. Уж не пулями ли или осколками ядер были сделаны эти дырки, прости, мой Бог! Но более всего поразила родителей приехавшая в мужском платье измученная девица.

«Где ты ее подобрал?» — хотела спросить мать, но не посмела.

Отец был откровеннее, вызвал сына в соседнюю комнату и завел приватный разговор:

— Уж не невесту ли ты посмел таким вот образом привезти в мой дом?

Ответ сына прозвучал эпически:

— Невеста ли она мне или нет, рассудит время и Всевышний, а вам пока следует знать, что она сирота из очень высокородной фамилии. Жизнь обошлась с ней очень жестоко, и сейчас она, как никто, заслуживает вашу любовь и заботу.

Отец не нашелся, что ответить. Он отправлял сына на войну нежным и во всем покорным родительской воле молодым человеком. Сейчас перед ним стоял мужчина с твердым взглядом, голубые глаза его словно подернулись изморозью, речь стала решительной, с неожиданно глубокими, новыми интонациями.

Вернулись в гостиную. Мелитриса уже сидела в кресле, безмолвно глядя в пол. Подбодренная появлением мужчин мать попыталась завязать разговор:

— Как вас зовут, милая?

Девушка испуганно посмотрела на пастора.

— Милли, — коротко ответил Тесин.

— Какое странное имя.

— Она русская княжна, а все прочее, простите, матушка, военная тайна. Вручаю княжну вашим заботам.

Час спустя служанка принесла купленный в лавке женский наряд, который оказался велик. Платье кое-как подогнали, туфли пришлось поменять. Девица была ко всему безучастна, но Тесин наряд одобрил, скромный и пристойный, но заметил при этом, что надобно еще купить и теплую одежду. Родители поняли, что девица пробудет у них долго. Попенять на непредвиденные расходы не решились, по всему было видно, что сын прибыл без копейки.

Однако следующий день принес положительные изменения в настроении родителей. Тесин сообщил, что направляется в резиденцию фельдмаршала Фермора, а это значит, что сын ничем не запятнал себя и не отставлен с позором от пасторской должности.

Фермор принял Тесина весьма благосклонно, посетовал на превратности судьбы, заверил в своем расположении и распорядился выплатить сверх положеного жалованья деньги на новую сутану и приобретение потерянного в битве имущества.

Сам Фермор показался Тесину не то чтобы озабоченным, личина светского человека не позволяла прорываться наружу каким-либо чувствованиям, но как бы сказали сейчас, выглядел фельдмаршал плохо. Выбритые до синевы щеки подчеркивали худобу, складки у носа стали резче, а цвет лица был такой, словно его дорожной пылью запорошило. Тесин не придал этому должного значения. Для человека на третьем десятке жизни любой человек в пятьдесят плохо выглядит, а если похудел и изнурен, так ведь на то и война.

Зато он замечал малейшие изменения во внешности Мелитрисы. Они не радовали. Вымытые волосы не приобрели свойственного им блеска, а выглядели истонченными и ломкими, на лице застыло испуганное и какое-то забитое выражение. Неужели родителей Тесина она боялась больше, чем прусского офицера в Кистринской крепости? Но главное, не исчез лихорадочный румянец со щек. Обметанные по контуру красноватой сыпью губы придали лицу ее новое выражение, и если на свету вид ее вызывал жалость, то в тусклости вечера она вдруг становилась необычайно хороша, глаза блестели, а пухлый рот имел вызывающе чувственный вид.

О, Тесин бы давно потерял голову, кабы не память о князе Оленеве, да еще пасторская одежда призывала к сдержанности. Лютеранский пастор не может позволить себе ошибки, он выбирает подругу один раз и на всю жизнь.

— Вы еще долго задержитесь в Кенигсберге? — спрашивала Мелитриса каждый вечер.

Тесин не знал, что ответить. Летняя кампания была кончена, армия мигрировала на зимние квартиры, и, судя по всему, Фермор не собирался оставлять Кенигсберг. Пастор совсем уже было решил, что осень пройдет рядом с милой его сердцу Мелитрисой, но нет… жизнь готовила ему очередной сюрприз.

Апартаменты Тесина в родительском дому находились на втором этаже в мезонине, туда из прихожей вела зажатая стенами крутая деревянная лестница. Обычно в девять вечера Тесин прощался с домочадцами и поднимался к себе в келью, чтобы готовить проповедь и привести в порядок текущие дела. Этот вечер не был исключением.

В середине ночи, точность часа не играет роли, раздался сильный стук в дверь, так стучатся только имеющие на это право. Тесин подошел к окну, тусклость фонаря не позволила понять, сколько людей было у подъезда — двое, трое, но темнота не мешала слышать.

— Откройте! Нам нужен пастор Тесин. Офицер ранен на дуэли. Он умирает, — звонко фальцетом кричал мужской голос.

Неизвестно откуда взявшаяся маленькая белая собачонка подняла отчаянный лай, она наскакивала на стучавших в дверь, норовя куснуть их за скользкую кожу сапог.

Пастор стал поспешно одеваться. По лестнице уже гремели многие пары ног. «Зачем их так много?» — с недоумением подумал Тесин. Тот же фальцет крикнул на весь дом:

— Огня, принесите огня!

Дверь резко отворилась, и Тесин увидел множество строгих, устремленных на него глаз. От толпы отделился один офицер, почему-то на цыпочках, словно танцуя, обошел пастора, потом тяжело задышал в затылок, и в этот же момент Тесин почувствовал, как руки его у запястья обхватила веревка и тут же стянула их до боли. Пастор решил, что сходит с ума, рванулся непроизвольно, закричал.

— Тише, тише, — услыхал он знакомый голос. Он принадлежал генерал-майору Штейфелю, милейшему человеку, с ним у Тесина были всегда очень хорошие отношения.

— Что это значит, генерал?

Вместо ответа Штейфель отступил в тень, словно спрятался за спину других. Вперед выступил поручик, в руках у него появилась бумага, в которую он, однако, не заглянул, видно, текст был ему привычен.

— Именем всепресветлейшей государыни нашей Елизаветы Петровны вас, господин пастор, велено взять под стражу.

— Так объяснили бы, прежде чем вязать, как злодея? Зачем эти унижения?

В комнате меж тем шел тщательный обыск. Один офицер просматривал бумаги на столе, другой вскрыл сундук, в котором хранились записанные еще в университете лекции, тезисы проповедей, личная переписка. С кровати сорвали простыню, расстелили ее на полу и стали ворохом складывать на нее конфискованные бумаги, даже Библия, на полях которой разглядели личные пометы пастора, пошла в общую кучу. Все молчали.

Тесин услышал легкие шаги на лестнице. Офицеры невольно расступились, и он увидел Мелитрису. В глазах ее был ужас. Несколько секунд она молча смотрела на Тесина, потом, ни слова не говоря, стала медленно отступать. На площадке силы оставили ее, и, потеряв сознание, она упала. Внизу лестницы ее поймали руки матушки Тесина, родители не смели подняться наверх к сыну.