Таким образом, в 1881 г. представления о программе нового царствования складывались исходя из незавершенности реформ 1860–1870-х гг., а саму программу представляли как продолжение заявленных, но не осуществленных преобразований.
В то же время И. С. Тургенев не ожидал от Александра III проведения политической реформы: «Те, кто ожидают от нового царя парламентской конституции, скоро потеряют свои иллюзии, мы, по крайней мере, убеждены в этом». И. С. Тургенев полагал, что самодержец не пойдет на реформы, расширявшие политические и гражданские права и свободы: «Он сможет даровать широкие милости, но никогда не признает за народом права на них. Нельзя даже предположить, чтобы по этим вопросам могли быть созваны какие-либо собрания для обсуждения и совета». Время показало, что писатель не ошибся в своих прогнозах, скорее всего потому, что был хорошо осведомлен о намерениях императора и его ближайшего окружения. Заявления Александра III о том, что он «не охотник до новомодного и крутых переворотов», что он «признаёт нужным постепенное развитие и усовершенствование существующего» 64, давали основание предположить, что программа, разработанная в 1860–1870-х гг., не подвергнется кардинальным изменениям.
8 марта в Зимнем дворце состоялось заседание Совета министров, в повестку дня был поставлен вопрос о судьбе проекта М. Т. Лорис-Меликова. Заседание длилось 2 часа 45 минут, и к окончанию дебатов молодой монарх заметно устал. Ему необходимо было принять решение, от которого зависела судьба страны, и груз ответственности давил на его плечи. В конце совещания он сказал: «Цель моя заключается в том, чтобы столь важный вопрос не был разрешен слегка, но, напротив того, был соображен как можно основательнее и всестороннее». Александр III не был уверен в правильности выбора, хотя несколькими репликами выразил отрицательное отношение к парламенту. И все же монарх колебался, он еще не сформировал свое мнение по этому вопросу, так что пошел на компромисс. Он принял предложение князя С. Н. Урусова о создании особой комиссии из министров для дальнейшего обсуждения проекта. Е. А. Перетц полагал, что на решение императора в значительной степени повлияло горячее выступление великого князя Владимира Александровича, указавшего на кризисное положение власти: «Ваше величество, всеми сознается, что нынешнее положение наше – невозможное. Из него необходимо выйти. Нужно сделать или шаг вперед, или шаг назад. Я убежден, что назад идти нельзя, поэтому нужно сделать шаг вперед. На это нужно решиться». Младший брат царя был назначен председателем комиссии министров, задачей которой было обсуждение вопроса о введении центрального представительства 65.
В ходе борьбы за осуществление своей программы М. Т. Лорис-Меликов пришел к выводу о взаимосвязи центрального представительного учреждения (в которое, по его мысли, должно было развиться совещание экспертов при Государственном совете) и кабинета министров (правительства). Таким образом, борьба за реализацию конституционных проектов вылилась в борьбу за введение однородного министерства. По свидетельству Е. А. Перетца, «Лорис и Абаза пришли к убеждению о необходимости представить на благоусмотрение государя, что существующая рознь между министрами, из которых каждый имеет непосредственный всеподданнейший доклад, может привести к неблагоприятным последствиям. Необходимы непосредственная связь и единство. С этой целью предложено было, чтобы по всем важнейшим вопросам своего ведомства министры, прежде представления их [докладов] на высочайшее воззрение, совещались между собою и давали ход только тем предположениям, которые одобрены большинством их товарищей, или же, по крайней мере, докладывали его величеству о встреченной ими оппозиции. Таким образом мало-помалу образовался бы кабинет, составленный из министров приблизительно одного и того же направления». Е. А. Перетц отметил также «сочувственное отношение» Александра III к этой идее и его предложение обсудить ее в особом совещании 66.
Александр III провел совещание министров в Гатчине под своим председательством 21 апреля. Лейтмотивом в нем звучали речи о необходимости единства управления, а итогом стало согласие императора на предварительные совещания министров без его участия (но под председательством великого князя Владимира Александровича) для выработки единой программы действий. Характерно, что император не собирался конституировать эти совещания изданием учреждения или положения. Совещания должны были носить частный характер и собираться «по мере необходимости» 67. Окончательное решение принималось уже на заседании под председательством монарха.
Сторонники М. Т. Лорис-Меликова торжествовали, надеясь, что практика подобных совещаний станет постоянной. Они полагали, что наконец добились осуществления идеи, возникшей еще восемьдесят лет назад – в первое десятилетие XIX в., – создания кабинета министров, в котором происходило бы обсуждение важных государственных вопросов без присутствия монарха, как это делалось в европейских странах, например в Великобритании. В обществе эти совещания сразу получили название «кабинета».
Единственное совещание «кабинета» состоялось 28 апреля. В повестке дня было четыре вопроса: 1) об устройстве особых следственных комиссий; 2) об устройстве предупредительной полиции; 3) меры к устранению расстройства быта крестьян и малоземелья; 4) соображения по пересмотру некоторых статей Положения о земских и городских учреждениях 68. Постановка этих вопросов говорит о том, что «кабинет» носил экстраординарный характер и был вызван к жизни необходимостью в кратчайшие сроки разработать антикризисную программу.
Однако в конце заседания участники были поставлены перед фактом издания Манифеста о незыблемости самодержавия. Его появление, с позиции Александра III, было закономерным. Сначала он не до конца разобрался в возможных последствиях своего согласия на независимые совещания министров, но постепенно император сознавал их все отчетливее. Уже вечером 21 апреля в записке К. П. Победоносцеву монарх выразил озабоченность тем, что совещания министров могут привести к «представительному правительству». Император понимал, что за созданием кабинета министров неминуемо последует созыв собрания представителей, а на подобное ограничение своей власти он пойти не мог, так же как и его отец.
Подготовка Александра III к изданию манифеста началась за спиной министров в конце двадцатых чисел апреля. Окончательная редакция была готова 28 апреля. Через два дня министр внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов подал в отставку, его примеру последовали министр финансов А. А. Абаза и военный министр Д. А. Милютин. Никто из министров не выступал против самодержавия, да и многие фразы манифеста от 29 апреля современники понимали как заявление о продолжении реформ. Причиной стало не столько содержание торжественного акта, сколько пренебрежительное отношение императора к министрам: издание важного документа в тайне, без совещания с ними, а лицо, от которого зависела безопасность страны и монарха, – министр внутренних дел – не был поставлен в известность. В. М. Юзефович, сотрудник М. Т. Лорис-Меликова, полагал, что его патрон написал прошение об отставке «не вследствие самого манифеста, но вследствие явно выраженного ему недоверия» 69. К тому же, несмотря на полуофициальное назначение великого князя Владимира Александровича председателем совещаний министров, М. Т. Лорис-Меликов считал себя председателем совета и был оскорблен тем, что его игнорировали 70.
Подобное отношение монарха свидетельствовало о том, что кабинет министров в его глазах лишь фикция. Н. П. Игнатьев, сменивший М. Т. Лорис-Меликова на посту министра внутренних дел, полагал, что «для Лориса, который вообразил себе, что составил кабинет, посредством которого он будет в действительности управлять государством, могло показаться обидным, что он оказался председателем совета, которому государь не придавал самостоятельного значения» 71. Д. А. Милютин еще за две недели до издания манифеста записал в дневнике: «Обсудив совершенно келейно настоящую постановку дел, мы с Лорис-Меликовым пришли к тому заключению, что оба должны еще некоторое время оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором» 72. 30 апреля Д. А. Милютин с негодованием отметил: «Мы все были поражены и оскорблены процедурою с манифестом» 73.
