Отношение великого князя Александра Александровича к военным будням и командованию российской армией раскрывается в его переписке с родными и близкими. Письма наследника престола к великому князю Николаю Николаевичу, с одной стороны, представляют переписку цесаревича с дядей, а с другой – являются посланиями командира военного подразделения к главнокомандующему действующей армией на Балканах 40. Наследник престола разделял общее беспокойство об отце, императоре Александре II, пожелавшем принять личное участие в военных действиях и отправившемся на Балканы вместе с тремя старшими сыновьями. Такое положение дел ставило под угрозу представителей правящей династии. Однако этим проявление родственных чувств в переписке и ограничивалось.
В переписке в большей степени отражены военные будни Рущукского отряда и размышления цесаревича Александра Александровича о ситуации на фронте и своем месте на этой войне. Наследник престола оказался не только добросовестным подчиненным, но и способным командиром, принимающим верные решения и заботящимся о вверенных ему солдатах и офицерах.
20 сентября 1877 г. он пишет командующему:
Теперь я обращаюсь к тебе, милый дядя Низи, с большой просьбой, и ты один можешь мне помочь в этом и устроить, как пожелаешь.
Дело вот в чем: я решительно не знаю, что с собой делать.
Отправляться в мой штаб Гвардейского Корпуса и ничего не делать в продолжение нескольких недель, пока все не кончится под Плевной, было бы мне крайне тяжело. Идти с двумя дивизиями под Плевно! Но что же буду я там делать? Только часть корпуса идет туда; значит, командовать мне не приходится, а ездить так, просто без дела, мне было бы весьма тягостно. Если же папа все-таки захочет, чтобы я принял начальство над двумя дивизиями моими под Плевной, то прости мне, милый дядя, и посуди сам, прилично ли мне быть под начальством румынского принца, который назначен там начальником всего отряда, или армии? Не думай, ради Бога, милый дядя, что б я был так горд, что это меня оскорбляет; нет этого у меня, и в мысли нет; но как посмотрят на это в России; что будут говорить, да, наконец, захочет ли сам папа этого! Может быть, он об этом не подумал или забыл это обстоятельство. Мне самому крайне тяжело и неприятно писать об этом; но я решился прямо обратиться к тебе, как главнокомандующему, и не поручать никому этого дела, а чтобы оно осталось между нами обоими и решилось бы, как прикажет государь.
Прикажут мне принять все-таки начальство над 1-й и 3-й Гвардейскими Дивизиями под Плевной: я беспрекословно приму и буду свято исполнять свой долг, как подобает всякому военному, и рассуждать не буду, в этом ты можешь быть уверен!
То же самое, если мне прикажут оставаться с моим Штабом Корпуса и остальными частями войск гвардии на месте в Горном Студне или где-либо в другом месте. Но признаюсь откровенно, что охотнее принял бы последнее приказание.
Что было бы для меня самым приятным и, скажу более, лучшей наградой, это если бы разрешили мне остаться на том месте и сохранили бы мне то начальство, которое я получил с самого начала моего назначения в действующую армию. Я так привязался к моему Рущукскому отряду и мне так дороги интересы его, что, где бы я не был, меня постоянно бы тянуло сюда41.
Ухудшение ситуации на фронте и в тылу постепенно меняло отношение цесаревича к великому князю Николаю Николаевичу, но письма не отражают этих перемен. В первую очередь он – военный, выполняющий приказ. Строки писем великого князя Александра Александровича являются яркой иллюстрацией понимания им своей роли – служить Отечеству и императору.
Критическое отношение к командованию действующей армией звучит в переписке с К. П. Победоносцевым. Великий князь Александр Александрович сетовал на просчеты как в стратегии и тактике ведения войны, так и в снабжении воинских частей. Наследник безуспешно пытался повлиять на императора, чтобы тот отправил великого князя Николая Николаевича в отставку. В то же время он интересовался общественной и политической жизнью столицы, мимо его внимания не прошел процесс над Верой Засулич, всколыхнувший не только российское, но и зарубежное общество.
8 сентября 1877 г.
Что делается и говорится в Петербурге? Часто теперь вспоминаем милую родину. Не думали мы, что так затянется война, а начало так нам удалось, и так хорошо все шло и обещало скорый и блестящий конец, и вдруг эта несчастная Плевна! Этот кошмар войны! <…>
Пожалуйста, пишите мне иногда, потому что я решительно ничего не знаю, что делается у нас на родине. Мне никто не пишет из России, кроме жены, и иногда императрица, но, конечно, они не могут знать и слышать, как вы. Что с нами будет, одному Богу известно, и на Него вся надежда наша. Одно могу сказать, что мы не унываем и духом не падаем. – До свидания, любезный Константин Петрович, жму вам крепко руку.
Искренно любящий вас Александр.
31 октября 1877 г.
То, что вы пишете по поводу политического процесса, который теперь, к несчастью, уже начат в Петербурге, просто возмутительно; и нужно же быть таким ослом, как Пален, чтобы поднять всю эту кашу теперь.
Я все еще надеюсь, что государь так или иначе, но прикажет остановить это дело 42.
Военные письма являются особым видом эпистолярного жанра. Солдат, оторванный от дома и своих близких, оказавшийся в экстремальной обстановке, находящийся на грани жизни и смерти, в письмах старается вернуть ощущение мирной жизни, перенестись, хотя бы мысленно, в домашний уют и покой. Родные, в свою очередь, с нетерпением ожидают вестей с фронта, расспрашивают корреспондента о его военном быте. Не все могло быть сказано в переписке, военная цензура строго следила за тем, чтобы лишняя информация не просочилась с фронта в тыл. Переписка с действующей армией на Балканах также подвергалась перлюстрации, поэтому отправители были достаточно сдержанны в своих эмоциях и оценках действий командования.
Переписка великого князя Александра Александровича и его супруги Марии Федоровны несет типичные черты фронтовой корреспонденции 43. Наследник престола тяжело переживал разлуку с семьей, живо интересовался успехами детей, успокаивал жену надеждой на свое скорое возвращение, живописал курьезные или трогательные случаи из фронтовой жизни. Этим его письма схожи с «Походными письмами» Н. П. Игнатьева.
30 мая 1877 г.
Я уверен, что как ни грустно расставаться на неопределенное время, ты радуешься за меня – этому случаю идти в настоящее дело и доказать на деле государю и России мою готовность послужить им не на словах, а на деле.
Моя душка Минни, не грусти и не печалься, и не забывай, что я не один в таком положении, а десятки тысяч нас, русских, покинувших свои семейства за честное, прямое и святое дело, по воле государя нашего и по благословению Божьему. Господь да благословит нас всех, а ты молись за меня, и Господь, верно, не оставит нас, и молитвы твои и мои, если они будут искренни и от чистого сердца, помогут нам, я в этом уверен, перенести спокойно нашу разлуку и благословит наше свидание. Да поможет нам Бог 44.
В отличие от рядовых корреспондентов, цесаревич мог избежать перлюстрации, отправив письмо с фельдъегерской почтой, поэтому позволял себе высказываться достаточно резко. В его переписке с супругой предстает «апофеоз войны»: гибель и страдания людей, зачастую не просто знакомых, а близких наследнику, просчеты командования, бытовые трудности.
5 сентября 1877 г.
Что невыносимо грустно и тяжело, это то, что мы опять потеряли такую массу людей, столько дорогой русской крови пролилось снова на этой ужасной турецкой земле! Грустно, что дело под Плевной затягивается на долгое время и вместе с этим затягивается и вся война45.
