Хороший офицер, – подумал Бозкурт. И сразу, следом: жаль.

– Расчёты – наготове, – тихо приказал он. – Штурмовые группы – за расчётами.

Два гранатомёта выдвинулись в первую линию. Бойцы с тяжёлыми стволами на плечах – готовые к залпу по вещи, о которой докладывали. Но вещи здесь не было. Только люди.

В этот момент «Палладу» тряхнуло.

Не изнутри – снаружи. Удар прошёл через весь корпус: от левого борта к правому, от нижних палуб к верхним. Аварийное освещение мигнуло, погасло на секунду и вспыхнуло снова. С потолка посыпалась пыль. Кто-то из янычар покачнулся.

– Что такое? – Озтюрк схватился за переборку.

На канале связи – доклад с «Баязида», от вахтенного офицера:

– Командующий! Русский линкор «Полтава» открыл огонь! Бьёт по нашим кораблям у стыковочных узлов «Паллады»! Крейсер «Бурдж» – прямое попадание в район стыковки, отстыковывается аварийно!

Бозкурт стиснул зубы. «Полтава» – побитый линкор, которого считали мёртвым, – ожила и стреляла. По его кораблям. По пуповине, через которую шли подкрепления.

– Потери?

– «Бурдж» – слегка повреждён, отходит. Стыковочный узел левого борта «Паллады» – разрушен. Поток подкреплений по левому направлению – временно прерван.

Одна пуповина из трёх перерезана.

Бозкурт мысленно отдал Хромцовой должное – коротко, скупо, как воин отдаёт должное воину, – и вернулся к тому, что было перед глазами.

– Штурм, – приказал он. – Баррикада. Сейчас же.

Два десятка янычар пошли вперёд – плотным строем, прикрываясь щитами, с гранатомётами в первой линии.

Ермолов выждал. Десять метров. Семь. Пять.

– Огонь!

Четырнадцать стволов ударили одновременно – в упор, сквозь щели баррикады, в массу наступающих. Трое в передней шеренге рухнули. Остальные – навалились.

Баррикада затрещала. Проломилась в двух местах – и в проломы хлынула чёрная и тёмно-зелёная броня. Сабли, штыки, кулаки. Проход превратился в месиво – тесное, залитое кровью и искрами, – где невозможно было отличить своего от чужого иначе как по цвету скафандра.

Ермолов – в центре. Сабля вспыхнула голубым. Первый удар – в сочленение нагрудника. Второй – наотмашь, по забралу. Третий – вниз, отсекая руку с ятаганом, потянувшуюся к горлу Тарасова. Вокруг него его люди дрались с яростью, которая уже не имела отношения к тактике. Это была ярость людей, стоящих на последнем пороге. Практически все были ранены и не раз. Четырнадцать – потом двенадцать – потом десять.

Но Бозкурт бросил на этот порог двадцать четыре бойца личной охраны – лучших из шести тысяч, отобранных лично, тренированных годами в лучших бронескафак. Они ломали баррикаду, как таран ломает ворота: массой, инерцией, числом.

Баррикада пала. Ермолов отступил – шаг, другой – к последнему дверному проёму перед поворотом к мостику. Девять человек за его спиной. Девять – из четырнадцати. Из шестидесяти. Из полутысячи, которые составляли экипаж «Паллады» несколько часов назад.

Со стороны шахты свежие янычарские подразделения, которых больше никто не сдерживал, растекались по верхней палубе, обходя периметр. Ещё несколько минут – и они зайдут в тыл. Капитан это знал – и Бозкурт это знал, – и оба знали, что знает другой, и что разговаривать здесь не о чем.

Но прежде чем Бозкурт двинул людей на последний штурм, за спинами его колонны раздался звук – негромкий, неровный, похожий на хромую поступь повреждённого механизма.

Алекс появился из-за поворота.

То, что стояло в проходе, мало напоминало противника из доклада Кемаля. Обломок, а не боец: без правой руки – обрубок за локтем, из среза торчали искрящие провода; правая половина лица снесена – чёрная дыра мёртвого сенсора; развороченный правый бок курился дымом. Левая нога волочилась, привод повреждён. На уцелевшей половине лица – круглая линза. Одна. Целая.

Машина покачивалась в проходе, как боксёр после нокаута, – и смотрела на Бозкурта единственным оптическим глазом. Без злости. Без страха. Без ничего.

Ясин Бозкурт встретил этот взгляд – и понял. Не головой, не рассудком – нутром, тем звериным чутьём, которое десятилетия абордажей вплавили ему в позвоночник. Это не смотрел человек, решивший умереть. Это смотрело оружие, у которого не было настройки «сдаться».

– Гранатомёты, – скомандовал Озтюрк, не дожидаясь приказа. – Огонь!

Два ствола рявкнули одновременно.

Робот качнулся вбок – движение, которое было бы стремительным, если бы не волочащаяся нога. Один заряд прошёл мимо, разворотив переборку. Второй попал – в правый бок, туда, где каркас уже был обнажён.

Взрыв разнёс то, что оставалось от правой стороны корпуса. Металл и куски синтетики брызнули по стенам. Робота откинуло.

Поднялся.

Озтюрк выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Перезар… – начал он.

Алекс не стал ждать. Бросился вперёд – на одной ноге, с одной рукой – в промежуток между залпом и перезарядкой. Левая рука перехватила ствол ближайшего гранатомёта, вывернула его из рук расчёта и обрушила на второго гранатомётчика.

Озтюрк выхватил пистолет и выстрелил трижды. В грудную пластину. В упор. Искры, лязг, вмятины в металле. Робот повернулся к нему – и Озтюрк, которого за всю карьеру не заставило отступить ничто человеческое, сделал шаг назад.

Потому что единственный сенсор, смотревший на него с изуродованного лица, не содержал ничего. Совсем ничего. Как глаз мёртвой рыбы.

Адмирал-паша Бозкурт наблюдал. Его рука лежала на рукояти ятагана – спокойно, не сжимая, – и мысль, прошедшая через его сознание в эту секунду, была не о смерти и не о победе. Она была о ремесле. О том, что противник создал нечто, чему у Османской Империи не было ответа. Пока – не было.

– Все стволы, – произнёс он. Тихо. Без нажима. Тем ровным тоном, которым отдавал приказы всю свою жизнь. – На него. Сейчас.

Двадцать стволов открыли огонь одновременно. Двадцать – в одну цель, с четырёх метров, в проходе шириной в четыре метра.

Алекс-3 принял первые очереди грудью. Сделал шаг вперёд – один – навстречу огню. Левая рука вытянулась, пальцы сомкнулись на чьём-то стволе, притягивая стрелка к себе. Второй залп – в живот, в бок, в бедро. Ноги подломились. Алекс упал на колени. Третий – в голову, в плечо, в спину. Обшивка отлетала пластами. Каркас деформировался, скручивался. Из пробоин тянулся белый дым.

Пальцы на чужой винтовке разжались – медленно, по одному. Ствол выскользнул и лёг на пол с негромким, отчётливым звоном, который в грохоте боя не должен был быть слышен – но почему-то был.

Алекс-3 завалился вперёд.

Бозкурт подошёл. Постоял над тем, что осталось. Носком бронированного ботинка перевернул на спину – жест не жестокости, а ремесла: осмотр. Там, где было лицо – металлическая пластина с двумя погасшими сенсорами. Машина.

– Хороший робот, – сказал Озтюрк, подошедший и стоявший рядом. Голос – севший.

Бозкурт молчал. Он смотрел на коридор – на павших в чёрных и скафандрах, на пол, покрытый кровью и маслянистыми пятнами гидравлической жидкости. Тридцать с лишним его янычар – за одного. За одну машину. За штуку, сделанную на заводе, без матери, без отца, без имени.

– Русские, – произнёс он наконец, – нашли способ посылать за себя тех, кто не знает, что такое смерть. – Помолчал. – Умно. Бесчестно – но умно. Следующего мы встретим иначе.

Он отвернулся от разбитого робота и посмотрел вперёд – на дверной проём, за которым был поворот, за поворотом – мостик. Между ним и мостиком – капитан с саблей и горстка людей, стоящих потому, что не умели иначе.

– Капитан, – Бозкурт произнёс это по-русски – на том тяжёлом, правильном русском, которому учат в Академии Генерального штаба, – громко, чтобы голос прошёл через шлем и через десять метров дымного пространства. – Вы проиграли. Ваш робот уничтожен. Ваших людей – меньше чем пальцев на моей руке. Вы ранены. Корабль – мой. Сложите оружие – и я гарантирую жизнь. Всем. Включая вашу командующую. Слово адмирала Османской Империи.

Ермолов стоял в дверном проёме. Несколько человек за спиной – он слышал их дыхание, частое, рваное. Ермолов подумал о «Палладе» – не о корабле, а о богине, чьё имя носил корабль. Афина Паллада. Богиня, которая не сдавалась. Которая стояла на стенах Трои до последнего, когда даже боги отступали.