При Фамагусте он видел абордажного робота Лиги – двухметровую бронированную тушу, которую четверо его штурмовиков загнали в тупик и расстреляли за минуту. Бозкурт запомнил тогда: неуклюжая машина, опасная только для тех, кто растерялся. Одиночный противник, укладывающий взвод в рукопашной за полминуты, – это было нечто другое. Новый параграф в учебнике, которого ещё не написали.

– Гранатомёты уже впереди? – уточнил он.

– Да в голове колонны, командующий, – подтвердил Озтюрк.

– Хорошо. Если эта вещь появится – бить залпом. Всеми стволами. Одновременно. С минимальной дистанции. Не одиночными.

– Есть.

Бозкурт двинулся дальше – к эскалаторным шахтам, к верхней палубе, к мостику, где ждала женщина, которой он обещал прийти.

Он шёл и думал не о машине – о русских. О народе, который раз за разом удивлял его способностью находить ответ там, где ответа не существовало. Минное поле из муляжей. Крепость из мёртвых кораблей. А теперь – боевой механизм, который дерётся как демон и которого нельзя убить пулей.

Что дальше? Машины, которые командуют флотами?

Мысль была неприятной. Ясин Бозкурт отложил её – как откладывают чужой клинок, подобранный на поле боя: изучить позже, когда будет время.

Сейчас – мостик. Сейчас – Хромцова.

И тогда направленный заряд, пробивший завал в эскалаторной шахте, ударил по «Палладе» изнутри. Вибрация прошла через переборки, через пол, через подошвы бронированных ботинок. Бозкурт почувствовал её голенями и ускорил шаг…

…Та же вибрация – но жёстче, тоньше, отфильтрованная тремя палубами – прошла через подошвы Хромцовой. Забелин схватился за терминал:

– Шахта – прорыв! Завал пробит!

Агриппина Ивановна уже видела. На левом дисплее красные отметки хлынули из расчищенного устья – десятки, одна за другой, затапливая коридоры верхней палубы. И одновременно на кормовой стороне схемы, неторопливо, с методичностью, от которой холодело в груди, поднимался маркер командующего.

Бозкурт – с одной стороны. Сто двадцать штурмовиков из шахты – с другой. Молот и наковальня.

– Ермолов!

Канал внутренней связи – мгновенно:

– Слышу! – На фоне – лязг и стрельба, совсем рядом. – Шахта пробита! Савченко – к шахте, все кто есть! Тарасов – держи «Б»!

Хромцова наблюдала, как от тонкой зелёной линии обороны отделяется группа – восемь точек – и бросается к площадке эскалатора. Оставшиеся четырнадцать растягиваются по коридору «Б»: тоньше, реже, с просветами, через которые мог бы пройти человек.

Между этими четырнадцатью и Бозкуртом – два поворота и тридцать метров прямого пространства.

А зелёная точка Алекса – у баррикады в коридоре «Б». Ровно там, где через несколько минут окажется Бозкурт.

Хромцова переключилась на его канал:

– Алекс. Ситуация на шахте?

– Критическая, – ответ был мгновенным. – Прогноз удержания – три-четыре минуты. Если шахту не стабилизировать, противник выйдет в тыл обороне мостика.

– А коридор «Б»?

– На коридор «Б» выходит группа с маркером командующего.

Два направления. Один андроид. Одна задача – выбрать, где он нужнее.

– Шахта, – сказала Хромцова. – Иди к шахте. Савченко без тебя не выстоит.

Пауза – четверть секунды. Для робота, обрабатывающего терабайты, – целая вечность.

– Принято. Но, госпожа вице-адмирал, – голос Алекса не изменился ни на полтона, и именно эта ровность делала его слова страшнее крика, – коридор «Б» останется на четырнадцати людях. Против группы, которая идёт целенаправленно к мостику.

– Я знаю, – ответила Хромцова.

Зелёная точка качнулась – и двинулась прочь от коридора «Б», к эскалаторной шахте. Хромцова проводила её взглядом по экрану – последний раз, хотя не знала ещё, что последний – и увидела, как рядом с площадкой эскалатора две зелёных точки перестали двигаться. Потухли.

Савченко лежал у стены – ноги подогнуты, голова набок, пальцы на рукояти разряженного пистолета. Биомонитор скафандра, к которому Алекс подключился через аварийную сеть, показывал нулевую активность.

Трое бойцов Савченко ещё стояли – вжавшись в ниши по обе стороны от устья шахты, стреляя вниз, в массу бронированных тел, которая лезла наверх. Очереди уходили в упор и валили, – но за каждым упавшим поднимался следующий, и конца этому не было.

Алекс вышел к площадке – чуть хромая, с повреждённым бедром, с металлом каркаса, проступающим через прорехи комбинезона. Трое уцелевших увидели его и отшатнулись. Один вскинул винтовку.

– Свой, – сказал Алекс. – Отходите к мостику. Я задержу.

Они не спорили. Молодой морпех с пустыми от увиденного глазами кивнул и потянул за собой остальных. Через секунду Алекс остался один.

Трофейная винтовка – подобранная в коридоре – была при нём. Он встал в устье шахты, упёр приклад в уцелевшее плечо и начал стрелять: вниз, в щели между щитами, которые янычары выставили перед собой, поднимаясь по ступеням. Каждый выстрел – в зазор, в просвет, в узкую полоску между верхним краем щита и потолком шахты. Ни один заряд не ушёл в щит. Каждый – в цель.

Стена щитов дрогнула, потеряв людей в первом ряду. Но не остановилась. Задние подхватили щиты, заполнили бреши. Три метра. Два.

Винтовка пискнула – обойма пуста. Алекс отбросил её, подхватил левой рукой тело убитого янычара – всю эту массу в полной броне – и швырнул вниз по ступеням. Стена посыпалась, штурмовики полетели назад, сбитые и придавленные мёртвым товарищем.

Секунда передышки. Две.

Потом – снова. Новая волна. Щиты, и дула поверх щитов, и стрельба снизу вверх. Попадание в правый бок. Ещё одно – в повреждённое бедро. Привод левой ноги – последней рабочей – начал сбоить, отвечая с задержкой.

Рукопашная. Они дошли до площадки – и хлынули. Алекс дрался одной рукой, коленом, лбом: удар в забрало, перехват ятагана за лезвие – плазменная кромка обуглила ладонь до каркаса, но пальцы не разжались, потому что в них не было нервов, которые кричали бы от боли. Навалились трое – повисли, обхватили, прижали к стене. Один бил плазменным штыком в развороченный правый бок – раз, другой, третий. Алекс стряхнул висящего на шее – движением, от которого у человека лопнули бы позвонки, – и ударил того, что со штыком, в грудь.

Но за ним – ещё. Живой поток, не имеющий дна.

Очередная пуля прошла через правую скулу и вышел над ухом, расплавив половину лицевой пластины. Правый оптический сенсор погас. Мир сжался до плоского мерцания одного уцелевшего глаза.

Алекс продолжал. Минута. Шесть янычар легли на ступенях, прежде чем остальные отхлынули вниз, перегруппировываясь. Он выиграл время – минуту, может полторы. Столько, сколько нужно, чтобы трое отступивших бойцов добрались до мостика.

Стоял в устье шахты – на одном работающем колене, с одной рукой, с половиной лица, со вскрытым боком, из которого на ступени капала гидравлическая жидкость. Снизу нарастал гул голосов – следующая волна собиралась. Боеспособность – двадцать девять процентов.

Но уцелевший сенсор уловил другое – не снизу, а сзади, со стороны коридора «Б». Вибрацию – тяжёлую, ритмичную. Десятки бронированных ног. И сквозь неё – приглушённые команды на турецком…

Бозкурт вышёл к баррикаде Ермолова.

Адмирал-паша увидел их из-за поворота – и сразу понял: русские здесь дрались так, как дерутся люди, решившие, что отступать некуда. Проход перед ним выглядел, будто через него прошёл тайфун: содранные потолочные панели, обрывки кабелей из перекрытий, мертвецы – русские и османские – вповалку. И впереди, в двадцати метрах – баррикада.

За ней – горстка защитников. Бозкурт оценил их одним взглядом – так, как оценивают противника: вымотаны до дна, вооружены чем попало, держатся на одном упрямстве. При Адрианополе он видел такой же русский заслон – те продержались трое суток.

И офицер – в центре. Молодой. Высокий. Стоял не за баррикадой – перед ней, в полный рост. Саблю в правой руке держал расслабленно, у бедра – хваткой, которую Бозкурт узнал мгновенно: боевая, с коротким замахом, для тесноты. Так держат оружие люди, которые уже использовали его по назначению – многократно, недавно. Плазменный клинок не горел – выключен, экономит заряд. Включит, когда понадобится. Когда враг будет на расстоянии удара.