– Савченко – к эскалаторной шахте. Укрепить завал. Вскрыть переборку, если материала не хватает. Тарасов – баррикада на новой позиции, вот здесь. Трофейные щиты – вперёд. Кто не может стоять – на мостик, к медикам. Остальные – две минуты на перезарядку. Две минуты, не больше.

Люди зашевелились. Медленно, с хрустом изношенных механизмов, – но зашевелились. Потому что приказ – это структура. А структура – то, что удерживает на ногах, когда ноги не держат…

…Хромцова дала им ровно сто секунд.

Она считала – не по часам, а по ударам собственного пульса, который стучал в висках слишком быстро и слишком громко. Она заметила это, и спокойная холодная злость на собственное тело – ты не будешь мне мешать, не сейчас – вернула частоту в норму. Ста секунд хватило на то, чтобы Ермолов перестроил оборону, Савченко потащил к шахте обломок переборки, а Алекс молча встал в коридоре «Б» с подобранным бронещитом, перегородив проход собственным корпусом.

Потом тишина кончилась. Удары в эскалаторной шахте стали громче – скрежет разбираемого завала и новый звук, которого она боялась больше всего: гудение лазерного резака.

– Режут, – сказала она вполголоса.

– Направленный резак, – подтвердил Забелин. Помолчал, считая что-то про себя. – Минуты три. Может, четыре.

Алекс прогнозировал четыре-шесть. Янычары оказались быстрее, чем позволяла статистика.

Хромцова переключила канал:

– Алекс. Эскалаторная шахта. Они режут.

– Фиксирую, – голос робота не изменился ни на полтона. – Корректирую прогноз. Прорыв через две-три минуты. Рекомендую перераспределить людей: основная группа – к шахте, я удержу коридор «Б».

– Ты один.

– Коридор «Б» – узкий, четыре метра. Одновременно могут атаковать трое-четверо. Я справлюсь дольше, чем группа Савченко у шахты, где проход – семь метров.

Хромцова молча передала приказ Ермолову. Перетасовка: восемнадцать – к эскалаторной шахте, включая самого Ермолова. Четверо – остаются на мостике, последний рубеж. Алекс – один – в коридоре «Б».

Гудение резака нарастало. Через камеру Хромцова видела, как из завала проступает оранжевая полоса расплавленного металла, расползаясь, как трещина во льду. За этой полосой ждали сотни янычар – свежих, поднявшихся с нижних палуб. Средняя палуба была полностью под их контролем, и Хромцова заставила себя посмотреть на внутренние камеры – те немногие, что ещё работали: коридоры нижних уровней кишели закованными в броню штурмовиками, стягивающимися к шахтам и проходам.

И в тот момент, когда оранжевая трещина готова была лопнуть, когда Ермолов выстроил людей у шахты, а Хромцова поймала себя на том, что пальцы онемели на эфесе сабли – сжимала так, что суставы свело, – Забелин повернулся от терминала. Лицо – неподвижное, но что-то дрогнуло в углу рта – на одно мгновение, не дольше:

– «Североморск» – пал. Тихомиров… – одно мгновение. Совсем короткое. – Капитан третьего ранга Тихомиров погиб при обороне мостика. Янычары подтвердили захват.

Хромцова не закрыла глаза. Но левая рука дёрнулась – коротко, непроизвольно – и Забелин отвёл взгляд. Он видел это движение. Она знала, что он видел. Этого было достаточно.

– Три, – сказала она.

Забелин понял.

– Три корабля из сорока. «Севастополь», «Рафаил», «Князь Таврический». Остальные – захвачены или уничтожены.

Три. И «Паллада» – четвёртая. Последняя. Та, на которую шёл Бозкурт лично.

Хромцова обвела взглядом мостик – своих людей. Операторы у терминалов, штурман за погасшей навигационной консолью, связисты, артиллеристы, чьи орудия давно молчали. Все – в «ратниках», с оружием, готовые к тому, что произойдёт, когда падёт последняя баррикада. Измотанные лица, тени под глазами, сухие, потрескавшиеся губы. Но – на ногах. Каждый.

На экране оранжевая трещина лопнула. Кусок завала, подрезанный резаком, рухнул внутрь шахты, и в образовавшийся проём хлынули штурмовики – первый ряд, второй, третий. Савченко открыл огонь. Ермолов – рядом, пистолет в одной руке, сабля – в другой. Залпы ударили по ушам даже через переборки мостика, даже через динамик связи на минимальной громкости.

Хромцова вышла на канал Алекса:

– Сколько?

Она не уточнила – сколько чего. Алекс понял. Робот считал: скорость прорыва через шахту, темп накопления сил, боеприпасы Ермолова, толщину новой баррикады Тарасова, собственные повреждения.

– При текущей интенсивности, с учётом прорыва через шахту, – ответил Алекс, – от двенадцати до восемнадцати минут.

– Не надо, – оборвала Хромцова.

– Госпожа вице-адмирал?

– Не надо продолжать. Я уже посчитала.

Полсекунды тишины. Потом Алекс, с безупречной учтивостью:

– Разумеется.

Хромцова разжала пальцы на эфесе. Четыре зелёных огонька из сорока. Красное море вокруг них. Значок «Паллады» – осаждённой крепости с двадцатью шестью защитниками и одним андроидом, не входившим в списочный состав.

Три направления. Одновременно. Финальный удар.

На экране камеры коридора «Б» – Алекс с бронещитом в руке. Круглые очки. Ни одного лишнего движения.

Двенадцать минут. Хромцова выбрала нижнюю цифру – потому что за сорок лет службы выучила: худший вариант сбывается всегда…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Шаги гулко отдавались в пустых коридорах – тяжёлые, размеренные, в такт сервоприводам двадцати четырёх бронескафандров и одного старого, чёрного, без знаков различия.

Ясин Бозкурт шёл по средней палубе «Паллады». Проходы здесь были уже зачищены – штурмовые группы прошли их двадцать минут назад, и теперь единственными обитателями этих коридоров оставались мёртвые. Они лежали вдоль стен: русские и османы вперемешку – обгоревшая броня с красными полумесяцами рядом с флотскими комбинезонами без всякой защиты. Аварийное освещение заливало палубу ровным багрянцем, и в этом свете кровь на полу казалась чёрной, как нефть.

Бозкурт переступил через тело русского космоморяка – совсем молодого, с мягким, почти детским лицом, с зажатым в мёртвых пальцах гаечным ключом. Ни скафандра, ни оружия. Ключ – вместо всего.

Адмирал-паша не стал смотреть дольше. Не потому что не мог – потому что знал: если вглядываться в каждого мальчика, которого убила твоя война, однажды рука дрогнет перед приказом. А он не мог себе этого позволить. Не сегодня.

Шестеро его людей остались на средней палубе – четверо убитых, двое раненых, столкнулись с русским заслоном у лифтовых шахт. Двадцать четыре бойца личной охраны и капитан Озтюрк двигались за ним колонной. Впереди – два гранатомётных расчёта, четыре ствола на плечах. Бозкурт выдвинул их загодя, ещё на средней палубе, – по привычке, которую вбили в него сорок лет абордажных боёв: тяжёлое вооружение всегда впереди, стрелки – за ним, командир – за стрелками.

– Командующий, – голос Озтюрка в шлемофоне. Ровный, но с той особенной нотой, которую Бозкурт научился различать за годы совместной службы: капитан был встревожен. – Входящий доклад. Юзбаши Кемаль. Двести пятая штурмовая группа.

– Слушаю.

Шипение помех – и голос, который Бозкурт слышал впервые. Молодой. Контролируемый. С рваными краями, как ткань, надорванная по шву.

Десять человек за тридцать секунд. Один противник. Без скафандра. Без оружия. Стрелковое – неэффективно. Прямое попадание в корпус – без результата. Не человек.

Бозкурт остановился.

Не сбился с шага – именно остановился: обдуманно, как останавливается человек, услышавший нечто, что требует не реакции, а осмысления. Янычары за его спиной встали тоже – синхронно, без команды.

Один противник. Отделение штурмовиков. Тридцать секунд.