Двенадцать абордажей за карьеру. Шесть русских кораблей. Он знал, как дерутся русские: отчаянно, упрямо, до последнего патрона и дальше – прикладами, кулаками, зубами. К этому можно подготовиться. Это – человеческое.

Но, то, что произошло в коридоре жилого модуля, человеческим не было.

Кемаль прокрутил в памяти: невысокий силуэт в гражданском комбинезоне. Блеск круглых стёкол в аварийном свете. Юнус и Салим – оба с Фамагусты, оба ветераны – легли, не успев понять, от чего. Двойной хруст, как треск ломающегося льда. Потом девять стволов ударили в коридор – и не нашли цели: силуэт исчез, будто никогда не стоял. А потом возник снова – на два отсека дальше, из технического люка, – и за четыре секунды тыл колонны перестал существовать.

Первым побуждением Кемаля было вернуться. Собрать оставшихся и ударить – потому что янычар не бежит, янычар перестраивается и атакует. Он уже набрал воздуха для команды, когда увидел, как Мехмет – лучший стрелок отделения – всадил пулю в цель. В упор, с трёх метров. Комбинезон лопнул, ткань обуглилась и разошлась – а под ней оказалось то, от чего Кемаль потерял заготовленную команду. Гладкий литой металл, как корпус снаряда. Существо сделало шаг вперёд.

Команда застряла в горле. Кемаль проглотил её – как глотают горечь – и нащупал канал связи:

– Баязид-один, это двести пятая. Контакт с неопознанным противником. Верхняя палуба, сектор жилого модуля. Потери – большие. Один противник. Повторяю – один. Не человек. Стрелковое оружие неэффективно. Запрашиваю тяжёлое вооружение.

Голос Озтюрка – ровный, осторожный:

– Повторите, юзбаши. Один противник?

– Один. Без брони.

Пауза. Потом:

– Принято. Отходите к основным силам. Доложу командующему.

Кемаль отключился и посмотрел на семерых бойцов, которые смотрели на него. Он знал выражение страха – видел его достаточно, чтобы читать как текст. Это было другое. Что-то, чему двенадцать абордажей не дали названия.

– К эскалаторам, – скомандовал Кемаль. – В колонну. Двигаемся.

Семеро двинулись – быстро, собранно, контролируя тыл. Но каждый из них, уходя по коридору, оглядывался. Потому что там, среди мертвецов в чёрной броне, стоял тонкий силуэт с блеснувшими стёклами и смотрел им вслед – без спешки, без усталости, без сожаления…

…Те же стёкла – крохотная белая точка на рваном кадре камеры – совпадали сейчас с зелёной отметкой на дисплее Хромцовой. Она отслеживала путь Алекса урывками: дым, выбитые пиксели, полосы помех. Зелёная точка ползла от жилого модуля к перекрёстку. Красное море вокруг неё множилось.

Хромцова повернулась к левому экрану – и увидела, как зелёная точка Алекса вошла в пятно красных у коридора «Б». Камера показывала мешанину: дым, вспышки, тёмные контуры штурмовиков, перелезающих через завал из щитов и тел. Баррикада прогибалась. Ермолов мелькнул в кадре – голубая полоса сабли, взмах, чьё-то тело отлетело назад. Но за ним – ещё одно, и ещё, поток, который невозможно было остановить двадцатью пятью парами рук.

И в этот момент что-то дрогнуло в заднем ряду атакующих. Хромцова видела это сверху, с бесстрастностью камеры: чёрные точки в хвосте колонны начали гаснуть – одна за другой, как лампочки в перегоревшей гирлянде.

Ермолов не видел того, что видела Хромцова. Он услышал.

Звук пришёл из-за спин янычар – оттуда, где было их «безопасно», их тыл, их зачищенное, контролируемое пространство. Два шлепка – глухих и тяжёлых, как падение мешков с песком. Потом – треск, высокий, тонкий, как звук, с которым ломается толстая кость. Крик – оборванный на полуслове. Ещё один. И ещё. Шесть криков за три секунды, каждый короче предыдущего.

Давление на баррикаду дрогнуло. Передний ряд янычар ещё давил, ещё лез через завал, – но задний обернулся, и Ермолов увидел их лица за триплексами шлемов: растерянность, внезапную и слепящую. Что-то ломало строй с тыла, и они не понимали – что.

Бинбаши, командовавший штурмом, заорал: «Развернуться! Тыл!» Колонна раскололась: половина продолжала давить на баррикаду, половина развернулась, пытаясь выстроить оборону в направлении, откуда ещё секунду назад не исходило угрозы. Между двумя половинами – метр, полтора зазора.

Ермолов не стал разбираться, что происходит за линией врага. Помощь в очках – без очков – в шляпе с перьями – ему было всё равно. Зазор – это окно. Окно – это шанс.

– Гранаты! – крикнул он. – Всё, что есть – в коридор! И вперёд! Через них!

Две последние импульсные гранаты полетели через баррикаду – направленные, с магнитной головкой. Одна прилипла к нагруднику янычара в первом ряду и сработала, отбросив его и двоих соседей в переборку. Вторая рванула у пола, выбив ноги из-под троих. В пролом, образовавшийся на секунду, Ермолов бросил всех, кого мог.

Морпехи перевалили через баррикаду – не строем, не цепью, а одной сплошной яростной массой, врезавшейся в расколотую колонну. Ермолов шёл первым – сабля в правой, пистолет в левой, он шёл, потому что остановиться означало лечь, а лечь – значило, что люди за его спиной лягут тоже.

Впереди – хаос. Развернувшиеся к тылу янычары стреляли через своих, и очереди находили чёрную броню чаще, чем серые «ратники». Ермолов врубился в самую гущу – сабля нашла щель между шлемом и нагрудником, янычар осел, и за его падающим телом Ермолов впервые увидел того, кто работал с другой стороны.

Худощавый, в изодранном комбинезоне. Без брони. Движения – ничего общего с тем, как дрались люди вокруг: ни замахов, ни рывков, ни надрыва. Ладонь, предплечье, локоть – каждое касание заканчивалось падением. Точность часовщика, разбирающего механизм на детали.

Круглые очки – целые, чистые, невозможные – блеснули в тусклом свете.

Ермолов сразу понял. Вспомнил слова Хромцовой: «Одиночная цель, без брони, в очках. Не стрелять.»

Он не стрелял. Он рубил – тех, кто был между ним и этим существом в очках, прокладывая просеку сквозь янычар, чтобы две силы сомкнулись. Три шага. Пять. Сабля описывает круги. Тарасов – рядом, прикрывая бок. Савченко – чуть позади, огрызаясь короткими очередями.

Двусторонний удар в узком пространстве – самое страшное, что может случиться с колонной. Бинбаши понял это за секунду до того, как строй рассыпался. Скомандовал отход – единственное, что ещё могло спасти оставшихся. Пятнадцать из сорока – те, кто стоял на ногах – откатились к эскалаторной площадке, перешагивая через своих, отсекая проход очередями. Алекс не преследовал. Ермолов – тоже: гранат не осталось, а бросать людей в погоню по прямому простреливаемому коридору было бы самоубийством.

Бой в коридоре захлебнулся.

На полу – два с лишним десятка неподвижных тел в чёрном, россыпь гильз, обломки щитов, чья-то оторванная рука, ещё сжимающая эфес ятагана. Воздух – горячий, плотный, провонявший кровью и горелым полимером. Единственный уцелевший светильник мерцал красным, и с каждым тактом картина вспыхивала и гасла: свет – мертвецы, тьма, свет – мертвецы, тьма.

Ермолов привалился к переборке. Левый бок гудел. Он посмотрел на того, кто стоял в трёх метрах среди павших и неторопливо поправлял круглые очки на переносице – левой рукой, потому что правая была цела, а левое плечо, видневшееся через прореху в комбинезоне, представляло собой вмятый металл с выпирающими из-под обшивки жилами искусственных мышц.

– Капитан Ермолов, – произнёс Алекс тем тоном, каким метрдотель обращается к постоянному гостю ресторана. – Рекомендую заблокировать коридор на новой позиции – вот здесь, за перекрёстком. Противник перегруппируется на эскалаторной площадке. Также: завал в шахте частично расчищен. Прорыв – через четыре-шесть минут.

– Четыре-шесть минут, – повторил Ермолов. Окинул взглядом коридор – груды чёрной брони вповалку, стены в подпалинах, одинокий светильник, отсчитывающий секунды с упрямством, которое в другое время показалось бы комичным. Потом посмотрел на робота с учтивым голосом и круглыми очками. – Сойдёт.

Он оттолкнулся от стены и повернулся к своим. Они стояли и сидели вдоль переборок, зажимая раны, вставляя обоймы в трофейные винтовки. Дышали. Это было главное – они дышали.