А вечером, когда я, дико усталая, приготовила себе подушечку рядом с мужчиной, припёрся Гриша с бутылкой какой-то наливки.

Вова на тот момент спал сном младенца, в спальню я закрыла дверь и, сложив руки на груди, Гришку к себе пускать не собиралась.

На мне была сорочка нежно-голубого цвета и больше ничего. Но мужчину напротив я не боялась.

Неприятно, что он пришёл к нам в поздний час, когда у меня сил даже халатик искать нет. Мне не хотелось его внимания, восторженного взгляда и лукавства тоже не желала.

— Яра, — он улыбался, рассматривая меня с ног до головы, но я великой стеной стояла на его пути, всем своим видом показывая, что дальше коврика в прихожей, он не пройдёт. — Стрижка отпад! Тебе идёт.

— Он спит, он болеет, — строго сказала я.

— Не пьянства окаянного ради, — пожал плечами Григорий, добродушно мне улыбаясь, показал бутылку.

— Он на антибиотиках, никакого спиртного, — прошептала я.

— Что, так всё серьёзно? — нахмурился Гриша.

— Да. Не будем его беспокоить понапрасну.

— Понапрасну, — Гриша мгновенно поменялся в лице. Его глаза прищурились, опасно так поблёскивали, рот широкий разъехался в улыбке. Нехорошей, я бы даже сказала, коварной. — Ты его совсем не знаешь.

— Не скажи, — с вызовом хмыкнула я.

В данный момент я напрочь забыла, что этот человек смог однажды вывести меня из равновесия. Человек, имеющий косвенное отношение к моему Володе. Их связывает детство и чуткое сердце Хренсгорова, который не смог бросить друга в затянувшейся беде и сочувствовал ему на протяжение многих лет. А зря, между прочим. Такие люди в сочувствии не сильно-то и нуждаются. Они сами себя успокаивают мелкими пакостями. Григорий нам совершенно посторонний. А с чужими людьми я могу быть очень жёсткой.

— А ты в курсе, что вовсе не невестка ездит к Хренсгорову.

— Да, — спокойно ответила я и даже пожала плечами.

Гриша не смог скрыть удивления. Больше Володю в моих глазах порочить нечем. И хотя «ездит» прозвучало в настоящем времени, я старалась в себе это подавить и не обращать внимания. Мужчина передо мной не тот, кому можно доверять, и слова его пустые с подковыркой и ядом.

— А ещё я попрошу в дом ко мне больше не являться, семью мою не беспокоить. Мы как-нибудь сами без твоей «помощи» и старушечьих слухов, сплетен и ехидства. Иногда стоит удалить гнилой зуб, чтобы вся челюсть была здорова.

— Для беззубого рта всё бесполезно, — он скривил злую гримасу.

— У нас с Володей уже давно вставные, ты нам по-любому не нужен. Удачи, Григорий.

— И тебе не хворать! — он развернулся и вышел из квартиры, хлопнув с психу дверью. Я испуганно вздрогнула, первая мысль, как по Фрейду: «Ребёнка мне разбудит, гад».

Я даже усмехнулась такому. Дверь закрыла на замок, свет выключила и спокойно пошла спать.

— Вот ведь друг, паскуда, — прохрипел из одеял Володя, всё, конечно же, подслушал. — Похоже, он превзошёл сам себя.

— А ты был бы рад, если бы никто ничего не узнал, — усмехнулась я и легла на край кровати, укрывшись тонким одеялом.

Горячий твёрдый мужчина тут же обнял меня со спины, прижимаясь всем телом и хорошим стояком.

— Володя, — тихо рассмеялась я, — ты же болеешь.

Я сама дико устала, но в таком возрасте, от подарков в виде секса никогда не откажусь. Секс на меня повлиял благотворно, я стала лучше выглядеть, чувствовала себя на все сто. И забыв напрочь про гимнастику по утрам, нисколько не теряла форму.

— Это не противопоказание. Ты мне обезболивающие скормила, — шептал он мне в макушку. — Надо же так влюбиться к полтиннику. Так обожать свою женщину и души в ней не чаять. Ты моя любовь, Ярослава Николаевна. Последняя и самая терпкая, как вино с выдержкой, дорогая и долгожданная.

— Женщина любит ушами, — довольно улыбнулась я.

— И влагалищем, — он засунул мне пальцы между ног.

— Хренсгоров! Что за грубость! — не удержалась от смеха.

— Ты любишь грубо, я уже всё понял.

Его опытные пальцы ласкали моё лоно. Я подтянула одно колено к груди и прикрыла глаза от удовольствия. Обожала, когда он так делал. Возбуждалась почти мгновенно. Соски твердели, складочки наливались, и пульсировал клитор. Я текла, и выделялась слюна.

Член медленно входил в меня, и я стонала от удовольствия, прогнувшись в пояснице, подставляя себя мужчине.

Как два тюленя на пляже: бочком, неспешно. От этой медлительности я стала развратно хлюпать, сама виляла бёдрами, требуя ещё, требуя глубже, грубее.

Он прав, я уже привыкла к напору. Но эта медленная пытка была невыносимо блаженной. И я кончила в какой-то неудовлетворённости с жалким стоном.

Володя вошёл глубже, ладонью ухватил меня за подбородок, так прогнул, так вывернул, что дотянулся зубами до соска. Прикусил его сквозь тонкую ткань сорочки и стал долбить меня на скорости, рычал, как зверь дикий.

И вот после этого накатил настоящий фейерверк исступления. Я закинула руку, вцепилась в волосы своего мучителя и стала трястись и дёргаться на его органе, напрочь забыв, где нахожусь.

Просто уносит иногда от такого сочного секса. Это возрастное так ярко чувствовать, так глубоко проникаться настоящим наслаждением. И, конечно, играла не последнюю роль обоюдная влюблённость.

Он не вышел из меня, пока я не уснула. Такое желание склеиться присуще совсем молодым парам, которые только начинают свой сексуальный путь и не хотят от партнёра отходить далеко. И мы скатились до уровня подростков.

Жарко. Невероятно томительно и прекрасно.

Это всё, что мне нужно.

Ну, если только ещё красивые садовые перчатки и пару клумб…

На третий день Володя выкинул все таблетки и позвонил Максу. Оказалось, они там успели в травмпункте скорешиться и уже что-то друг другу говорили в трубку нежное и доброе. Макс запретил Володе тренироваться и сказал, что сейчас нужно ввести в спортивный процесс ходьбу.

Ему это сказали, не мне, но я в тот же день после того, как мы гуляли по посёлку, замачивала свои бедные ножки в тёплой воде и стонала, обзывая Хренсгорова чудовищем, замучившим пешими прогулками красавицу.

Малюта пришёл с матерью. Извинялся. Я с подростками не так много общалась в жизни, поэтому мне искренние слёзы мальчика, его неподдельные эмоции и полное сожаления личико, очень понравились.

В семье нашей повисло некоторое напряжение, ведь в субботу я еду знакомиться с родителями жениха. Со своими знакомить не спешила, вначале распишусь, там посмотрим.

После того, как я простила измену Роме, с родителями не получилось общаться. Они были виноваты, что я страдала. Сколько бы мне лет ни было, они на меня имели сильное влияние. Я бы и готова была вытащить эту заразу из себя, но не могу. Они упустили меня в юности, зато я ни в чём не нуждалась. Мама так и сказала, что убилась на работе, чтобы у меня колготки были и косметика, чтобы не умерла от голода и не пошла на панель. Мило. На панели за то, что я делала со своими однокурсниками, обычно платят. И при всех этих косяках мама с папой для меня — это что-то властное и сильное. Они давили на меня морально, кровь сосали и оставляли без жизненной энергии. За сорок пять лет совместной жизни они так спелись, так научились напару манипулировать другими людьми, что стали для меня дальними родственниками.

Лучше я к родителям Володи десять раз съезжу, чем к своим хоть раз. Я даже не звоню… Неблагодарная!

Второй день висели на вешалках в гостиной два наших костюма. На пиджаках пылились очки. Мы их не носили, только иногда надевали, эти аксессуары делали нас с Володей солидными.

В квартире повисла напряжённая атмосфера, мы с радостью моим сидели за кухонным столом и хмурились на шахматную доску. Нашли в его старом доме коробку шахмат советского образца и решили сыграть.

Руки я держала на коленях, на столешницу не укладывала, потому что соперник был коварен и ласкал мои пальцы, усыпляя бдительность.

И смотреть на него нельзя было. Он лохматый, с красивой бородкой, украшенной сединой, ненасытными глазами с блеском. С болезнью немного поправился и стал вообще аппетитным. Я пыталась загнать его ферзя и сожрать, но никак не получалось.