– Птица, да успокойся же!

– Но молодые люди, – продолжила миссис Мердль, – вы знаете, дорогая моя, кого я подразумеваю под молодыми людьми: сыновья лиц, принадлежащих к обществу, имеющие в виду карьеру, – должны более сообразоваться с требованиями общества в вопросе о браке и не выводить его из терпения своими глупостями… Конечно, все это так суетно, – прибавила миссис Мердль, откидываясь в свое гнездышко и снова приставляя к глазам лорнет, – не правда ли?

– Но тем не менее верно, – изрекла миссис Гоуэн поучительным тоном.

– Милочка, об этом и спорить нечего, – ответила миссис Мердль. – Общество высказалось на этот счет категорически. Если бы мы находились в первобытном состоянии, жили под сенью деревьев и пасли коров и овец вместо того, чтобы заниматься банкирскими счетами (это было бы восхитительно, дорогая моя, я рождена для сельской тишины), тогда – прекрасно, отлично. Но мы не живем под сенью деревьев и не пасем коров и овец. Я иногда из сил выбиваюсь, стараясь объяснить эту разницу Эдмунду Спарклеру.

Услыхав это имя, миссис Гоуэн выглянула из-за своего зеленого веера и возразила:

– Душа моя, вам известно жалкое положение страны, эти несчастные уступки Джона Полипа – следовательно, известно также, почему я бедна как…

– …церковная мышь, – с улыбкой подсказала миссис Мердль.

– Я имела в виду другую церковную личность, вошедшую в пословицу, – Иова [51], – сказала миссис Гоуэн. – Впрочем, все равно. Итак, бесполезно было бы пытаться скрыть огромную разницу в положении наших сыновей. Я могу прибавить к этому, что Генри обладает талантом.

– Которым Эдмунд вовсе не обладает, – вставила миссис Мердль самым приятным тоном.

– И что этот талант в связи с разочарованиями, – продолжала миссис Гоуэн, – побудил его избрать карьеру… Ах, милочка, вы знаете какую! Имея в виду эту разницу положений, спрашивается, на какой партии могу я примириться?

Миссис Мердль до того погрузилась в созерцание своих рук (прекрасных рук, точно созданных для браслетов), что не сразу ответила. Выведенная, наконец, из задумчивости внезапно наступившим молчанием, она скрестила руки на груди и, взглянув с изумительным присутствием духа прямо в глаза своей подруге, спросила:

– Да-а? Ну и что же?

– То, дорогая моя, – сказала миссис Гоуэн не таким сладким тоном, как раньше, – что я была бы рада услышать ваше мнение об этом предмете.

Тут попугай, стоявший на одной ноге со времени своего последнего крика, разразился хохотом, принялся насмешливо приседать и в заключение снова выпрямился на одной ноге в ожидании ответа, согнув голову набок до того, что рисковал свихнуть шею.

– Спрашивать, сколько джентльмен берет за своей невестой, быть может, слишком корыстно, – сказала миссис Мердль, – но ведь и общество не совсем чуждо корысти. Не правда ли, дорогая?

– Насколько мне известно, – сказала миссис Гоуэн, – долги Генри будут уплачены…

– А много долгов? – спросила миссис Мердль, поглядывая в лорнет.

– Кажется, порядочно, – сказала миссис Гоуэн.

– Как водится, понятно, так и должно быть, – заметила миссис Мердль успокоительным тоном.

– Кроме того, отец будет выдавать им по триста фунтов в год или немного больше. А в Италии…

– Они едут в Италию? – перебила миссис Мердль.

– Для занятий Генри. Вам нечего спрашивать – зачем, милочка. Это ужасное искусство…

Правда, миссис Мердль поспешила пощадить чувства своей огорченной подруги. Она понимает. Не нужно говорить более.

– Вот и все! – сказала миссис Гоуэн, сокрушенно покачивая головой. – Вот и все, – повторила она, свертывая зеленый веер и похлопывая им себя по подбородку (который обещал вскоре сделаться двойным; пока его можно было назвать полуторным). – По смерти стариков они, вероятно, получат больше, но на каких условиях – не знаю. К тому же они могут прожить сто лет. Это именно такого сорта люди, дорогая моя.

Миссис Мердль, которая очень хорошо знала своего друга – общество, знала, что такое в обществе мать и что такое дочь, и как вершатся сделки, и как ловят и перебивают друг у друга хороших женихов, и какие при этом устраиваются подвохи и фокусы, – миссис Мердль подумала, что молодой человек заключил весьма недурную сделку. Но, зная, чего от нее ожидают, и уразумев истинную сущность фикции, которую ей преподносили, она деликатно приняла ее в свои руки и покрыла требуемым количеством лака.

– Так это все, дорогая моя? – сказала она с сочувственным вздохом. – Так-так. Во всяком случае, это не ваша вина. Вам не в чем упрекнуть себя. Вы должны вооружиться мужеством, которым так славитесь, и примириться с судьбой.

– Семья этой девушки, – заметила миссис Гоуэн, – разумеется, напрягала все свои силы, чтобы поймать в свои сети Генри.

– Понятное дело, милочка, – сказала миссис Мердль.

– Я пыталась бороться против этого, но все было напрасно. Все мои усилия кончились неудачей. Теперь скажите откровенно, душа моя, права ли я была, согласившись наконец, хотя и с крайним отвращением, на этот неравный брак, или выказала непростительную слабость?

В ответ на этот прямой вопрос миссис Мердль поспешила уверить миссис Гоуэн (тоном признанной жрицы общества), что ее образ действий заслуживает величайшей похвалы, а ее положение – величайшего сочувствия, что она избрала наиболее достойный исход и вышла очищенной из горнила испытаний. И миссис Гоуэн, которая, разумеется, отлично видела прорехи в своей мантии и знала, что миссис Мердль отлично увидит их, тем не менее продолжала кутаться в нее с невыразимой важностью и самодовольством.

Беседа происходила около четырех или пяти часов пополудни, когда Харли-стрит и Кавендиш-сквер оглашаются неумолчным грохотом экипажей и дверных молотков. В ту самую минуту, когда она достигла упомянутого пункта, мистер Мердль вернулся домой после дневных трудов, имевших целью все возрастающее прославление британского имени во всех концах цивилизованного мира, способного оценить коммерческие предприятия мирового размаха и гигантские комбинации творческого ума и капитала. Хотя никто не знал в точности, в чем, собственно, заключаются предприятия мистера Мердля (знали только, что он фабрикует деньги), но именно этими терминами характеризовалась его деятельность во всех торжественных случаях и такова была новая вежливая редакция притчи о верблюде и игольном ушке, принятая всеми без споров.

Для человека, вершившего такие великие дела, мистер Мердль выглядел довольно вульгарным господином, как будто в суете своих обширных торговых сделок он поменялся головой с каким-нибудь более низким по своему умственному уровню человеком. Он забрел к дамам случайно, слоняясь по дому, невидимому без всякой определенной цели, кроме стремления укрыться от глаз главного дворецкого.

– Виноват, – сказал он, останавливаясь в смущении, – я думал, что здесь нет никого, кроме попугая.

Но миссис Мердль предложила ему войти, а миссис Гоуэн заметила, что ей пора, и встала, собираясь уезжать. Ввиду этого он вошел и остановился у окна, подальше, скрестив руки под неудобными манжетами и уцепившись одной за другую так крепко, как будто старался заключить самого себя под стражу. Затем он немедленно впал в забытье, от которого пробудил его только голос жены, раздавшийся с оттоманки четверть часа спустя.

– А, что? – сказал мистер Мердль, оборачиваясь к ней. – Что такое?

– Что такое? – повторила миссис Мердль. – Вы, кажется, пропустили мимо ушей все, на что я жаловалась.

– Вы жаловались, миссис Мердль? – спросил мистер Мердль. – Я не знал, что вы расстроены. Что же вас расстроило?

– Вы меня расстроили, – ответила миссис Мердль.

– О, я вас расстроил! – сказал мистер Мердль. – Что же я такое… Как же я… Чем же я мог расстроить вас, миссис Мердль?

В своем рассеянном, не от мира сего состоянии он не сразу нашел подходящее выражение.

В виде слабой попытки убедить себя, что он хозяин дома, мистер Мердль заключил свою речь, подставив указательный палец попугаю, который не преминул выразить свое мнение об этом предмете, вонзив в него клюв.