Кленнэм заметил, что вполне понимает это.

– Ну, – продолжил мистер Мигльс тоном оправдания, – я, как практический человек, готов согласиться, и думаю, что мать, как практическая женщина, тоже согласится, что мы, семейные люди, склонны преувеличивать наши огорчения и делать из мухи слона, так что постороннему человеку это может показаться несносным. Но ведь счастье или несчастье Милочки – вопрос жизни и смерти для нас, так что, надеюсь, нам извинительно придавать ему большое значение. Во всяком случае Тэттикорэм могла бы примириться с этим. А как вы думаете?

– Совершенно согласен с вами, – ответил Кленнэм, от души соглашаясь с этим скромным требованием.

– Нет, сэр, – сказал мистер Мигльс, сокрушенно покачивая головой. – Она не могла вынести этого. Страстность и пылкость этой девушки, терзания и муки в ее груди доходили до того, что я не раз говорил ей при встречах: «Двадцать пять, Тэттикорэм, двадцать пять!» Я от души желал бы, чтобы она день и ночь считала до двадцати пяти: тогда бы ничего не случилось.

Мистер Мигльс с унылым видом, благодаря которому его сердечная доброта сказывалась еще сильней, чем в минуты веселья и оживления, провел рукой по лицу и снова покачал головой.

– Я сказал матери (хотя она и сама думала об этом): «Мы практические люди, голубушка, и знаем ее историю; мы видим в этой несчастной девушке отражение того, что бушевало в сердце ее матери, прежде чем родилась эта бедная крошка; отнесемся снисходительно к ее темпераменту, мать, не будем ничего замечать, мы возьмем свое потом, со временем, когда она будет в лучшем настроении». Итак, мы ничего не говорили. Но, видно, чему быть, тому не миновать: однажды вечером она не выдержала.

– Каким образом и почему?

– Если вы спрашиваете почему, – сказал мистер Мигльс, несколько смущенный этим вопросом, – то я могу только напомнить вам слова, которые сказал матери. На вопрос: каким образом? – вот: мы простились с Милочкой в ее присутствии (очень ласково, я должен согласиться), и она пошла с ней наверх, – вы знаете, она горничная Милочки. Может, Милочка, которая была немножко расстроена, отнеслась к ней более требовательно, чем обыкновенно, хотя не знаю, имею ли я право говорить это: она всегда внимательна и кротка.

– Самая кроткая госпожа в мире.

– Благодарю вас, Кленнэм, – сказал мистер Мигльс, пожимая ему руку, – вы часто видели их вместе. Хорошо. Вдруг мы услышали сердитые крики Тэттикорэм, и не успели опомниться, как Милочка возвращается, вся дрожащая, и говорит, что ей страшно. Тотчас за ней является Тэттикорэм, вне себя от бешенства, и кричит, топая ногами: «Я ненавижу вас всех! Ненавижу весь дом!»

– На это вы…

– Я велел: сосчитай до двадцати пяти, Тэттикорэм, – сказал мистер Мигльс с таким чистосердечием, которое подействовало бы на самое миссис Гоуэн.

Мистер Мигльс снова провел рукой по лицу и покачал головой с выражением глубокого сожаления.

– Она так привыкла к этому, Кленнэм, что даже теперь, в таком припадке ярости, какого вы никогда не видывали, остановилась, взглянула мне в лицо и сосчитала (я проверял ее) до восьми, но не могла принудить себя считать дальше. Закусила удила и пустила на ветер остальные семнадцать. И пошла, и пошла! Она ненавидит нас, она несчастна с нами, она не может выносить этого, она не хочет выносить этого, она решила уйти. Она моложе, чем ее молодая госпожа, и не намерена оставаться и видеть, как ее одну считают молодой и интересной, ласкают и любят. Нет, она не хочет, не хочет, не хочет! Как мы думаем, какой бы она, Тэттикорэм, вышла, если б ее с самого детства так же баловали и лелеяли? Такой же доброй, как ее молодая госпожа? Aгa! Может быть, в пятьдесят раз добрее! С той мы носились, а над ней смеялись; да, да, смеялись и стыдили ее! И весь дом делал то же самое. Все они толковали о своих отцах и матерях, о своих братьях и сестрах, нарочно, чтобы подразнить ее. Еще вчера миссис Тиккит хохотала, когда ее маленькая внучка старалась произнести проклятое имя, которое они ей (Тэттикорэм) дали, и потешалась над ним. Как мы смели дать ей кличку, точно собаке или кошке? Но она знать ничего не хочет. Она не станет больше принимать от нас благодеяния: бросит нам назад эту кличку и уйдет. Уйдет сию же минуту, никто ее не удержит, и мы больше не услышим о ней.

Мистер Мигльс так живо воспроизводил эту сцену, что раскраснелся и разгорячился не хуже самой Тэттикорэм.

– Да, вот оно как! – сказал он, вытирая лицо. – Рассуждать с этим буйным, неистовым созданием (бог знает, какова была жизнь ее матери) не было никакой возможности, поэтому я спокойно сказал ей, что она не может уйти так поздно ночью, взял за руку, отвел в ее комнату и замкнул дверь дома. Но сегодня утром она ушла.

– И вы ничего больше не узнали о ней?

– Ничего, – ответил мистер Мигльс. – Разыскивали ее целый день. Должно быть, она ушла очень рано и потихоньку. Там, у нас, мне не удалось напасть на след.

– Постойте! – сказал Кленнэм после минутного размышления. – Вам хотелось бы видеть ее. Не так ли?

– Да, разумеется, я попытался бы уговорить ее, то есть мать и Милочка попытались бы уговорить ее, вот! Вы сами, – прибавил мистер Мигльс убедительным тоном, – попытались бы уговорить эту бедную пылкую девушку: я знаю, Кленнэм.

– Странно и жестоко было бы с моей стороны, – ответил Кленнэм, – отнестись к ней иначе, раз вы все ей прощаете. Но я хотел спросить вас, думали ли вы о мисс Уэд.

– Думал. Я вспомнил о ней, когда уже обегал всех соседей, да, пожалуй, и тогда бы не вспомнил, но, когда я вернулся домой, мать и Милочка выразили уверенность, что Тэттикорэм ушла к ней. Тут я вспомнил ее слова за обедом в день вашего первого посещения.

– Имеете ли вы представление о том, где искать мисс Уэд?

– Сказать по правде, – возразил мистер Мигльс, – я потому и дожидался вас, что у меня самое смутное представление на этот счет. У меня в доме почему-то существует убеждение – одно из тех смутных и странных впечатлений, которые возникают неизвестно каким образом, неизвестно из каких источников и тем не менее держатся как факт, – что она живет или жила в тех местах. – С этими словами мистер Мигльс протянул Кленнэму клочок бумаги, на котором было написано название одного из глухих переулков по соседству с Гросвенор-сквер, вблизи парка.

– Тут не указано номера, – сказал Кленнэм, взглянув на бумажку.

– Не указано номера, дорогой мой Кленнэм? – возразил мистер Мигльс. – Тут ничего не указано. Во всяком случае, надо попытаться, и так как удобнее было бы пуститься на поиски вдвоем, а вы к тому же путешествовали вместе с этой невозмутимой женщиной, то я и думал… – Кленнэм перебил его речь, надев шляпу и объявив, что готов идти.

Погода стояла летняя; был пасмурный, душный, пыльный вечер. Они дошли до конца Оксфорд-стрит, а отсюда направились по угрюмым в своей пышности улицам и лабиринту переулков.

Все поиски наших друзей остались тщетными. Никто ничего не слыхал о мисс Уэд на той улице, где они искали. Это был один из переулков, присосавшихся к главной улице в виде паразитов, – длинный, прямой, узкий, темный и мрачный, точно погребальная процессия кирпичных построек. Они справлялись в разных дворах, везде, где только замечали какого-нибудь унылого юношу, торчавшего на верхушке крутой деревянной лестницы, но безуспешно. Прошли до самого конца улицы по одной стороне, вернулись по другой, но ничего из этого не вышло. Наконец, они остановились на том же углу, с которого начали. Было уже совсем темно, а они еще ничего не узнали.

Им несколько раз случилось пройти мимо грязного дома, по-видимому пустого, с билетиками на окнах. Эти билетики казались почти украшением, нарушавшим монотонный характер погребальной процессии. Потому ли, что каждый из них заметил этот дом, или потому, что оба они два раза прошли мимо него, решив, что она, очевидно, не может жить здесь, Кленнэм предложил вернуться и попытать счастья в этом доме, прежде чем уйти окончательно. Мистер Мигльс согласился, и они вернулись: постучали, потом позвонили – ответа не было.