Как относился к этому мистер Чивери и знал ли обо всем этом – осталось неизвестным. Как выше замечено, он был человеком неразговорчивым, и профессия тюремщика привила ему привычку держать все на запоре. Он держал свои мысли под замком, как должников Маршалси. Если он открывал рот за обедом, то, кажется, лишь для того, чтобы поскорее отправить кушанье под замок; во всех же других случаях относился к своему рту как к дверям Маршалси, никогда не открывая его без надобности. Когда необходимо было что-нибудь выпустить из него, он приоткрывал его чуть-чуть, держал открытым ровно столько времени, сколько требовалось, и затем тотчас же закрывал. Мало того: как в тюрьме, когда нужно было выпустить какого-нибудь посетителя, а другой в это время подходил к воротам, он дожидался последнего и тогда уже повертывал ключ и выпускал обоих разом, так и в разговоре он часто воздерживался от замечания, если чувствовал, что наклевывается другое на ту же тему, чтобы выпустить оба разом. Искать же разгадку его внутреннего мира в выражении его лица было бы так же бесполезно, как спрашивать у ключа от ворот Маршалси о xapaктepax и историях тех, кого он замыкал.

Не было еще случая, чтобы мистер Панкс пригласил кого-нибудь обедать к себе в Пентонвиль, однако юного Джона пригласил и даже доставил ему случай испытать на себе опасные (по своей дороговизне) чары мисс Рогг.

Обед был назначен на воскресенье, и мисс Рогг собственными руками изготовила фаршированную баранью ногу с устрицами и отправила жариться к булочнику – не тому булочнику, а другому, напротив него. Были также припасены апельсины, яблоки и орехи для десерта. В субботу вечером мистер Панкс притащил домой рому, чтобы повеселить сердце гостя.

Но обед отличался не только изобилием телесной пищи. Характерную черту его составляла чисто семейная задушевность и простота. Когда юный Джон появился в половине второго без трости с набалдашником слоновой кости и без жилета с золотыми цветочками, ибо солнце было закрыто зловещими облаками, – мистер Панкс представил его желтоволосым Роггам в качестве молодого человека, влюбленного в мисс Доррит, о котором он часто упоминал.

– Радуюсь, – сказал мистер Рогг, напирая именно на это обстоятельство, – радуюсь высокой чести познакомиться с вами, сэр. Ваше чувство делает вам честь. Вы молоды, дай бог вам никогда не пережить ваших чувств! Если б я пережил мои чувства, – продолжил мистер Рогг, человек разговорчивый и славившийся своим красноречием, – то завещал бы пятьдесят фунтов человеку, который отправил бы меня на тот свет.

Мисс Рогг тяжело вздохнула.

– Моя дочь, сэр, – сказал мистер Рогг. – Анастасия, тебе не чужды терзания этого молодого человека. Моя дочь тоже подверглась испытаниям, сэр, – мистер Рогг выразился бы правильнее, употребив это слово в единственном числе, – и может понять ваши чувства.

Юный Джон, почти ошеломленный этим трогательным приемом, всей своей фигурой выражал растерянность.

– Чему я завидую, сэр… – сказал мистер Рогг. – Позвольте вашу шляпу: у нас очень маленькая вешалка, и я положу ее в уголок, тут никто не тронет… Чему я завидую, так это именно вашим чувствам. Для людей нашей профессии это, по мнению некоторых, недоступная роскошь.

Юный Джон, поблагодарив за любезность, ответил, что желал бы поступить справедливо и доказать свою глубокую преданность мисс Доррит, и надеялся, что это ему удалось. Он не хотел быть эгоистом и надеялся, что не был им. Он хотел оказать посильную услугу мисс Доррит с тем, чтобы самому остаться в тени, и надеялся, что преуспел в этом. Он мог сделать немногое, но надеялся, что сделал это немногое.

– Сэр, – сказал мистер Рогг, взяв его за руку, – с таким молодым человеком, как вы, полезно познакомиться всякому. Я бы охотно посадил на свидетельскую скамью такого молодого человека, как вы, в целях нравственного воздействия на лиц судебного звания. Надеюсь, что вы захватили с собой ваш аппетит и окажете честь нашим блюдам.

– Благодарствуйте, сэр, – возразил юный Джон, – теперь я вообще мало ем.

Мистер Рогг отвел его в сторонку и сказал:

– То же самое случилось с моей дочерью в то время, когда, явившись мстительницей за свои оскорбленные чувства и свой пол, она возбудила иск, предъявленный от ее имени Роггом и Хокинсом. Полагаю, я мог бы доказать, мистер Чивери, если б считал это нужным, что количество твердой пищи, принимаемой моей дочерью в тот период, не превосходило десяти унций [48] в неделю.

– Я, кажется, принимаю больше, сэр, – заметил юный Джон с некоторым смущением, как бы признаваясь в постыдном факте.

– Но в вашем случае нет врага в человеческом образе, – возразил мистер Рогг с убедительным жестом и улыбкой. – Заметьте, мистер Чивери, нет врага в человеческом образе!

– Конечно, нет, сэр, – ответил юный Джон простодушно. – Мне было бы очень прискорбно, если б был.

– Именно таких чувств, – сказал мистер Рогг, – я и ожидал от человека с вашими принципами. Моя дочь была бы глубоко взволнована, если б услышала нас. Я рад, что она не слышала. Баранина на столе. Мистер Панкс, не угодно ли вам занять место против меня? Милочка, садись против мистера Чивери. Будем (мы и мисс Доррит) благодарны за приемлемую пищу.

Если б не оттенок важной игривости в манерах мистера Рогга, можно было бы подумать, что Крошка Доррит ожидалась к обеду. Панкс ответил на приглашение своим обычным способом и принялся за угощение своим обычным манером. Мисс Рогг, быть может желая наверстать упущенное время, отнеслась к баранине весьма благосклонно, так что вскоре на блюде осталась только кость. Пудинг исчез без остатка, значительное количество сыра и редиски испытало ту же участь. После этого явился десерт.

В то же время, еще до появления пунша, на сцену выступила записная книжка мистера Панкса. Последовавший деловой разговор был краток, но загадочен, и смахивал на заговор. Мистер Панкс тщательно просматривал книжку, делая выписки на отдельных листочках бумаги; мистер Рогг смотрел на него, не спуская глаз, блуждающий взор юного Джона терялся в тумане размышлений. Окончив свои выписки, мистер Панкс – по-видимому, глава заговорщиков – просмотрел их еще раз, исправил, спрятав записную книжку, и собрал листочки в виде колоды карт.

– Ну-с, кладбище в Бедфордшире, – сказал он. – Кто возьмет?

– Я возьму, сэр, – ответил мистер Рогт, – если никто не возражает.

Мистер Панкс протянул ему одну из карт и взглянул на колоду.

– Затем расследование дела в Йорке, – сказал он. – Кто возьмет?

– Я не гожусь для Йорка, – заметил мистер Рогг.

– Так не возьметесь ли вы, Джон Чивери? – спросил Панкс.

Юный Джон согласился, Панкс вручил ему карту и снова взглянул на колоду.

– Церковь в Лондоне – это я могу взять на себя. Семейная Библия – тоже. Стало быть, на мою долю два дела, – повторил Панкс, пыхтя над своей колодой. – Тут еще дурхемский клерк для вас, Джон, и старый моряк в Дунстебле на мою долю, – не так ли? Да, на мою долю два. Вот еще надгробный памятник: три на мою долю. Мертворожденный младенец: четыре на мою долю. Ну, пока все.

Распорядившись таким манером со своими картами (все это он проделывал очень спокойно и говорил вполголоса), мистер Панкс пырнул в боковой карман и вытащил оттуда холщовый кошелек, а из кошелька достал деньги на путевые издержки и разложил их двумя стопками.

– Деньги так и плывут, – заметил он с беспокойством, вручая их своим собеседникам, – так и плывут.

– Я одно скажу, мистер Панкс, – сказал юный Джон. – Глубоко сожалею, что мои обстоятельства не позволяют мне ездить за свой счет, а в видах экономии времени нельзя предпринимать путешествия пешком, потому что я ничего бы так не хотел, как ходить, пока не отнимутся ноги, без всякой платы или вознаграждения.

Бескорыстие молодого человека показалось мисс Рогг таким нелепым, что она должна была как можно скорее оставить комнату и сидела на лестнице, пока не нахохоталась досыта. Тем временем мистер Панкс, посмотрев не без сожаления на юного Джона, медленно и хладнокровно завязал свой холщовый кошелек, точно затягивал ему шею петлей. Хозяйка вернулась, когда он спрятал его в карман, соорудила пунш для гостей, не забыв при этом себя, и протянула каждому по стакану. Мистер Рогг встал и молча протянул свой стакан над столом, приглашая этим жестом остальных заговорщиков соединиться в общем чоканье. Церемония совершилась не без эффекта и была бы еще эффектнее, если б мисс Рогг, поднеся стакан к губам, не взглянула на юного Джона; тут ею снова овладел припадок веселости при воспоминании о его смехотворном бескорыстии, и пунш брызнул фонтаном на скатерть, а мисс Рогг убежала в смятении.