Крошка Доррит поблагодарила и робко заметила, что она обыкновенно ничего, кроме чая и хлеба с маслом…

– О, пустяки, милое дитя, и слышать не хочу об этом, – перебила Флора, хватаясь за чайник и зажмурившись, когда пар от кипящей воды обжег ей лицо, – я считаю вас своей гостьей и другом, если вы позволите мне эту вольность, и я стыдилась бы относиться к вам иначе, тем более что Артур Кленнэм отзывался о вас в таких выражениях… Вы устали, милочка?

– Нет, сударыня.

– Как вы побледнели, это оттого, что вы так много прошли до завтрака, вы, верно, далеко живете, следовало бы приехать… что бы такого вам дать, дорогая?

– Нет, я совершенно здорова, сударыня. Благодарю вас, но я совершенно здорова.

– Пейте же чай, пожалуйста, – сказала Флора, – и вот возьмите крылышко и кусочек ветчины и, пожалуйста, не дожидайтесь меня, потому что я всегда отношу этот поднос тетке мистера Финчинга, которая завтракает в постели… прелестная старушка и очень умная… портрет мистера Финчинга за дверью очень похож, хотя лоб слишком велик, а мраморных колонн и балюстрады и гор никогда не было, и они не относятся к винной торговле… превосходный человек, но совсем в другом роде.

Крошка Доррит взглянула на портрет, с трудом улавливая смысл комментариев Флоры.

– Мистер Финчинг был такой преданный муж, что решительно не мог расставаться со мной, – продолжала Флора, – хотя, конечно, я не могу сказать, долго ли бы это тянулось, потому что он умер вскоре после свадьбы; прекрасный человек, но не романтический, проза, а не поэзия.

Крошка Доррит снова взглянула на портрет. Художник изобразил его с таким лбом, до которого, с точки зрения умственных способностей, было бы далеко самому Шекспиру.

– Поэзия… – продолжала Флора, хлопотливо собирая завтрак для тетки мистера Финчинга. – Как я откровенно сказала мистеру Финчингу, когда он делал предложение; вы не поверите, он делал его семь раз – раз в карете, раз на лодке, раз в церкви, раз на осле в Танбридж-Уэллсе, а остальные на коленях… поэзия улетела с молодыми годами Артура Кленнэма, наши родители разлучили нас, и мы окаменели, и воцарилась суровая проза, мистер Финчинг сказал, что он знает об этом и даже предпочитает такое положение вещей, и слово было сказано, и жребий брошен, что делать, милочка, такова жизнь, она не ломает нас, а сгибает. Пожалуйста, кушайте на здоровье, пока я отнесу поднос.

Она исчезла, предоставив Крошке Доррит обдумывать ее бессвязные речи. Вскоре она вернулась и наконец сама принялась за завтрак, не переставая говорить.

– Видите ли, милочка, – сказала Флора, вливая себе в чай ложки две какой-то темной жидкости с запахом спирта, – я должна исполнять предписания моего врача, хотя запах вовсе не приятный, но я никогда не могла оправиться после удара, полученного в молодости, когда я так плакала в той комнате вследствие разлуки с Кленнэмом. Вы давно его знаете?

Поняв, что этот вопрос обращен к ней – для чего потребовалось время, так как она не поспевала за быстрым полетом мыслей своей новой покровительницы, – Крошка Доррит ответила, что знает Кленнэма со времени его возвращения в Англию.

– Конечно, вы не могли знать его раньше, если только не жили в Китае или не вели с ним переписки; то и другое, впрочем, кажется мне невероятным, – ответила Флора, – так как путешественники обыкновенно приобретают такой вид, словно они сделаны из красного дерева, а вы вовсе не такая… Переписываться? О чем же, разве о чае? Так вы познакомились с ним у его матери? Очень умная и твердая женщина, но ужасно суровая: ей следовало бы быть матерью Железной Маски [44].

– Миссис Кленнэм была очень любезна со мной, – сказала Крошка Доррит.

– В самом деле? Конечно, я рада слышать об этом, так как она мать Артура и мне приятно иметь о ней лучшее мнение, чем я имела раньше, хотя я не могу представить себе, что она думает обо мне, когда я бываю у нее, и она сидит и сверкает на меня глазами, точно сама Судьба в больничном кресле. (Нелепое сравнение, конечно: больная женщина, чем же она виновата?)

– Где же моя работа, сударыня? – спросила Крошка Доррит, робко осматриваясь. – Можно мне приняться за нее?

– О трудолюбивая маленькая фея, – возразила Флора, вливая в другую чашку чая новую порцию снадобья, предписанного врачом, – торопиться совершенно нет надобности, лучше познакомимся поближе и потолкуем о нашем взаимном друге… слишком холодное выражение для меня, а впрочем, вполне приличное выражение, наш взаимный друг, чем терзать себя различными формальностями и напоминать того спартанского мальчика, которого грызла лисица [45]; вы, надеюсь, извините, что я упоминаю о нем, потому что из всех несносных мальчишек, которые вечно лезут и всем надоедают, этот мальчик самый несносный.

Крошка Доррит, очень бледная, снова уселась слушать и спросила:

– Нельзя ли мне все-таки приняться за работу? Я могу работать и слушать – если можно.

Она так очевидно томилась без работы, что Флора достала ей корзинку с носовыми платками и сказала:

– Ну, как хотите, милочка.

Крошка Доррит радостно поставила ее подле себя, достала из кармана рабочий мешочек, вдела нитку в иглу и принялась подрубать платки.

– Какие у вас проворные пальцы, – заметила Флора, – но вы действительно совсем здоровы?

– О да, правда!

Флора поставила ноги на каминную решетку и начала самое романтическое повествование. Она содрогалась в подходящих местах, трясла головой, вздыхала необыкновенно выразительно, поводила бровями и время от времени (впрочем, не особенно часто) поглядывала на спокойное лицо, наклонившееся над работой.

– Вы должны знать, милочка, – говорила Флора, – да вы, наверно, уже знаете – не только потому, что я уже высказала, но и потому, что на моем лице, как это говорится, выжжено огненными буквами, – что до знакомства с мистером Финчингом я была невестой Артура Кленнэма (мистер Кленнэм – в обществе, где необходимо соблюдение приличий, а здесь – просто Артур), мы были всем друг для друга, это было утро жизни, это было блаженство, это был безумный восторг, это было все, что угодно, в этом роде в высшей степени, но разлука превратила нас в камень, и в таком виде Артур отправился в Китай, а я сделалась окаменелой невестой покойного мистера Финчинга.

Флора произнесла эти слова гробовым голосом, но с истинным наслаждением.

– Не пытаюсь изобразить, – продолжала Флора, – волнение того утра, когда все было камень внутри и тетка мистера Финчинга следовала за нами в наемной карете, которая, очевидно, нуждалась в ремонте, иначе никогда бы не сломалась за две улицы до дома, так что тетку мистера Финчинга пришлось нести в плетеном кресле; достаточно сказать, что мрачное подобие завтрака было сервировано в нижней столовой, а папа объелся маринованной лососиной до того, что был болен несколько недель, а мистер Финчинг и я предприняли свадебную поездку в Кале, где толпа на пристани совсем затискала нас и даже разлучила, хотя не навеки, что случилось позднее.

Окаменелая невеста наскоро перевела дух и продолжила свой бессвязный рассказ:

– Наброшу покров на эту тусклую жизнь; мистер Финчинг был в хорошем настроении духа, у него был отличный аппетит, он был доволен кухней, находил вина слабыми, но вкусными, и все шло хорошо; мы вернулись, поселились по соседству с номером тридцатым на Гослинг-стрит у Лондонских доков, и прежде чем мы успели уличить горничную в продаже перьев из запасной перины, мистер Финчинг воспарил в иной мир на крыльях подагры.

Неутешная вдова взглянула на портрет, покачала головой и отерла слезы:

– Я чту память мистера Финчинга как почтенного человека и самого снисходительного из супругов. Стоило мне только вспомнить о спарже, и она моментально появлялась, или только намекнуть на какое-нибудь тонкое вино, и оно появлялось как по мановению волшебного жезла, это было не блаженство, нет, это было блаженное спокойствие. А потом я вернулась к папе, и жила если не счастливой, то спокойной жизнью, как вдруг однажды папа приходит ко мне и говорит, что Артур Кленнэм дожидается внизу; я бросилась вниз – и не спрашивайте, каким я его нашла, только убедилась, что он не женился и не изменился!