Но тут ему снова пришло в голову, что вопрос не в том, что они думают об этом, а в том, что думает она. Артур Кленнэм был скромный человек, признававший за собой много недостатков, и так преувеличивал достоинства прекрасной Минни, так умалял свои, что, добравшись до этого пункта, стал терять надежду. Одевшись к обеду, он пришел к окончательному решению, что ему не следует влюбляться в Милочку.

Вся компания, собравшаяся за круглым столом, состояла из пяти человек. Было очень весело. Вспоминали приключения и встречи во время путешествия, смеялись, шутили (Даниэль Дойс частью оставался зрителем, как при игре в карты, иногда же вставлял словечко от себя, когда представлялся случай) и чувствовали себя так свободно и непринужденно, точно век были знакомы.

– А мисс Уэд, – сказал мистер Мигльс, когда вспомнили о товарищах по путешествию. – Видел кто-нибудь мисс Уэд?

– Я видела, – сказала Тэттикорэм.

Она принесла накидку, за которой ее послала Милочка. Склонившись над Милочкой, она помогала ей надеть накидку. Подняв свои темные глаза, Тэттикорэм сделала это неожиданное замечание.

– Тэтти! – воскликнула ее барышня. – Ты видела мисс Уэд? Где?

– Здесь, мисс, – ответила Тэттикорэм.

– Каким образом?

Нетерпеливый взгляд Тэтти ответил, как показалось Кленнэму: «Глазами!», но на словах она ответила:

– Я встретилась с ней около церкви.

– Что она делала, желал бы я знать! – сказал мистер Мигльс. – Не ради церкви же она туда явилась?

– Она сначала написала мне, – сказала Тэттикорэм.

– О Тэтти, – сказала вполголоса ее барышня, – оставь, не трогай меня. Мне кажется, точно кто-то чужой дотронулся до меня.

Она сказала это скороговоркой, полушутя, чуть-чуть капризно, как балованое дитя, которое минуту тому назад смеялось. Тэттикорэм стиснула свои полные красные губы и скрестила руки на груди.

– Хотите вы знать, сэр, – сказала она, взглянув на мистера Мигльса, – что писала мисс Уэд?

– Что ж, Тэттикорэм, – ответил мистер Мигльс, – так как ты предлагаешь этот вопрос и так как мы все здесь друзья, то, пожалуй, расскажи, если хочешь.

– Она узнала во время путешествия ваш адрес, – сказала Тэттикорэм, – и видела меня не… не совсем…

– Не совсем в хорошем расположении духа, Тэттикорэм, – подсказал мистер Мигльс, покачивая головой в ответ на ее мрачный взгляд. – Подожди немного… сосчитай до двадцати пяти, Тэтти.

Она снова стиснула губы и тяжело перевела дух.

– Вот она и написала мне, что если меня будут обижать, – она взглянула на свою барышню, – или если мне самой надоест здесь, – она снова взглянула на нее, – чтобы я переходила к ней, а она обещает хорошо обращаться со мной. Она советовала мне подумать об этом и назначила свидание у церкви. Вот я и пошла поблагодарить ее.

– Тэтти, – сказала барышня, положив ей на плечо руку, – мисс Уэд почти напугала меня, когда мы расставались, и мне не хотелось бы думать, что она так близко от меня, а я и не знаю об этом. Тэтти, милочка!

Тэтти стояла с минуту не шевелясь.

– А? – воскликнул мистер Мигльс. – Сосчитай еще раз до двадцати пяти, Тэттикорэм!

Сосчитав примерно до двенадцати, она наклонила голову и прижала губы к руке, ласкавшей ее. Рука потрепала ее по щеке, и Тэттикорэм ушла.

– Вот-с, видите, – сказал мистер Мигльс, доставая сахар с вертящегося столика, находившегося по правую руку от него. – Вот девушка, которая могла бы пропасть и погибнуть, если бы не жила среди практических людей. Мать и я знаем только потому, что мы практические люди, что бывают минуты, когда эта девушка всем своим существом возмущается против нашей привязанности к Милочке. У нее, бедняжки, не было отца и матери, которые были бы привязаны к ней. Я воображаю, с каким чувством этот несчастный ребенок, при его страстной и порывистой натуре, слушает по воскресеньям пятую заповедь [29]. Мне всегда хочется сказать ей: «Ты в церкви, сосчитай до двадцати пяти, Тэттикорэм».

За обедом прислуживали две горничные с розовыми щеками и блестящими глазами, служившие немалым украшением столовой.

– А почему нет? – сказал по этому поводу мистер Мигльс. – Я всегда говорю матери: если уж заводить что-нибудь, так лучше такое, чтобы было приятно смотреть.

Кроме перечисленных лиц в доме мистера Мигльса проживала некая миссис Тиккит, исполнявшая обязанности кухарки и экономки, когда семья была дома, и только экономки – в отсутствие семьи. Мистер Мигльс сожалел, что обязанности миссис Тиккит не позволяли ей познакомиться с гостем сегодня, но надеялся представить ее Кленнэму завтра.

По его словам, она была важным лицом в коттедже, и все его друзья знали ее. Ее портрет висел в углу. Когда они уезжали, она облачалась в шелковое платье, украшала голову роскошными черными кудрями (ее собственные волосы были рыжеватые, с проседью), водружала на нос очки, садилась в столовой, развернув, всегда на одной и той же странице, «Домашний лечебник» доктора Бухана, и просиживала тут целые дни, поглядывая в окошечко, пока не возвращалась семья. По общему мнению, нечего было и думать убедить ее покинуть свой пост у окна или отказаться от помощи доктора Бухана, хотя мистер Мигльс был твердо убежден, что она еще ни разу не воспользовалась каким бы то ни было советом этого ученого практика.

Вечером они играли в карты, причем Милочка либо сидела подле отца, либо напевала и наигрывала на рояле. Она была избалованное дитя; да и как могло быть иначе? Кто, находясь в ее обществе, не подчинился бы влиянию такого милого и прекрасного существа? Кто, проведя хоть один вечер в этом доме, не полюбил бы ее за одно ее присутствие, за ее чарующую грацию? Так думал Кленнэм, несмотря на окончательное решение, принятое перед обедом.

Размышляя об этом, он сделал ошибку в игре.

– Эге, что это с вами, почтеннейший? – с удивлением спросил мистер Мигльс, бывший его партнером.

– Виноват, ничего, – ответил Кленнэм.

– Задумались о чем-то? Это не годится, – добавил мистер Мигльс.

Милочка, смеясь, заметила, что он, вероятно, задумался о мисс Уэд.

– С какой стати о мисс Уэд, Милочка? – спросил отец.

– В самом деле, с какой стати о мисс Уэд! – сказал Кленнэм.

Милочка слегка покраснела и убежала к фортепиано.

Когда стали расходиться спать, Кленнэм услышал, как Дойс просил хозяина уделить ему полчаса завтра утром, до завтрака. Хозяин обещал, а Артур остановился на минуту, желая сказать несколько слов по этому поводу.

– Мистер Мигльс, – произнес он, когда они остались одни, – помните, как вы советовали мне ехать прямо в Лондон?

– Очень хорошо помню.

– А помните, как вы дали мне другой хороший совет, который был мне очень кстати в то время?

– Не помню хорошенько, в чем дело, – ответил мистер Мигльс, – помню только, что мы говорили по душе.

– Я последовал вашему совету, развязался с делом, которое было для меня неприятно во многих отношениях, и хочу теперь посвятить свои силы и средства какому-нибудь другому предприятию.

– Отлично! Чем скорее, тем лучше, – сказал мистер Мигльс.

– Сегодня я узнал, что ваш приятель, мистер Дойс, ищет компаньона: не сотрудника по разработке научной стороны своих изобретений, а человека, который помог бы ему лучше вести предприятие в деловом и денежном отношениях.

– Именно так, – сказал мистер Мигльс, засунув руки в карманы и приняв деловое выражение, напоминавшее о весах и лопаточке.

– Мистер Дойс в разговоре со мной упомянул о своем намерении посоветоваться с вами на этот счет. Если вы находите, что мы можем сойтись, то, может быть, найдете возможным указать ему на меня. Конечно, я не знаю деталей, а они могут оказаться неподходящими для нас обоих.

– Без сомнения, без сомнения, – заметил мистер Мигльс, обнаруживая осторожность, неразлучную с весами и лопаточкой.

– Но тут вопрос в цифрах и расчетах…

– Именно так, именно так, – перебил мистер Мигльс с математической деловитостью, свойственной весам и лопаточке.