Однажды зимой, в сумерки, миссис Флинтуинч, весь день чувствовавшая какую-то сонливость, увидела следующий сон.

Ей казалось, что она находилась в кухне, кипятила воду для чая и грелась у слабого огонька, подобрав подол платья и поставив ноги на решетку. Ей казалось, что, когда она сидела таким образом, раздумывая над жизнью человеческой и находя, что для некоторой части людей это довольно печальное изобретение, ее испугал какой-то шум. Ей казалось, что точно такой же шум испугал ее на прошлой неделе, загадочный шум: шорох платья и быстрые, торопливые шаги, затем толчок, от которого у нее замерло сердце, точно пол затрясся от этих шагов или даже чья-то холодная рука дотронулась до нее. Ей казалось, что этот шум оживил ее давнишние страхи насчет привидений, посещающих дом, и она, сама не зная как, выбежала из кухни, чтобы быть поближе к людям. Миссис Эффри казалось, что, добравшись до зала, она нашла комнату своего господина и повелителя пустой; что она подошла к окошку маленькой комнатки, примыкавшей к наружной двери, в надежде увидеть живых людей на улице и тем облегчить свое сердце; что она увидела на стене, окружавшей дом, тени двух умников, очевидно, занятых разговором; что она поднялась наверх, с башмаками в руках отчасти для того, чтобы быть поближе к умникам, которые не боялись духов, отчасти для того, чтобы подслушать их разговор.

– Слышать не хочу вашего вздора, – говорил мистер Флинтуинч. – Не желаю!

Миссис Флинтуинч снилось, что она стоит за полуотворенной дверью и совершенно явственно слышит эти смелые слова своего супруга.

– Флинтуинч, – возразила миссис Кленнэм своим обычным тихим строгим голосом, – в вас сидит демон гнева. Берегитесь его!

– Хоть бы дюжина, мне решительно все равно, – сказал мистер Флинтуинч, по тону которого можно было заключить, что их, пожалуй, и больше, – хоть бы пятьдесят; все они скажут: «Слышать не хочу этот вздор, не желаю». Я заставлю их сказать это, хоть бы они не хотели.

– Что же я вам сделала, злобный человек? – спросила строго миссис Флинтуинч.

– Что сделали? – ответил Флинтуинч. – Накинулись на меня.

– Вы хотите сказать: упрекнула вас…

– Не навязывайте мне слов, которых я вовсе не хотел сказать, – возразил Иеремия, цепляясь за своеобразное выражение с непонятным упорством. – Я сказал: накинулись на меня.

– Я упрекнула вас, – начала она снова, – в том…

– Слышать не хочу! – крикнул Иеремия. – Накинулись на меня.

– Ну хорошо, я накинулась на вас, нелепый человек, – Иеремия хихикнул от удовольствия, заставив ее повторить это выражение, – за то, что вы без нужды были откровенны с Артуром сегодня утром. Я вправе считать это почти обманом доверия. Вы не хотели этого…

– Не принимаю! – перебил несговорчивый Иеремия. – Я хотел этого.

– Кажется, мне придется предоставить вам одному говорить, – возразила она после непродолжительного молчания, в котором чувствовалась гроза. – Бесполезно обращаться к грубому упрямому старику, который задался мыслью не слушать меня.

– И этого не принимаю, – сказал Иеремия. – Я не задавался такой мыслью. Я сказал, что хотел этого. Желаете вы знать, почему я хотел этого, вы, грубая и упрямая старуха?

– В конце концов, вы только повторяете мои слова, – сказала она, подавляя негодование. – Да!

– Вот почему. Потому что вы не оправдали отца в глазах сына, а вы должны были сделать это; потому что, прежде чем рассердиться за себя, за себя, которая…

– Остановитесь, Флинтуинч, – воскликнула она изменившимся голосом, – или можете зайти слишком далеко!

Старик, по-видимому, и сам сообразил это. Снова наступило молчание; наконец он заговорил уже гораздо мягче:

– Я начал объяснять вам почему. Прежде чем вступиться за себя, вы должны были вступиться за отца Артура. За отца Артура! Я служил дяде отца Артура в этом доме, когда отец Артура значил не многим больше меня, когда его карман был беднее моего, а дядино наследство было так же далеко от него, как от меня. Он голодал в гостиной, я голодал на кухне – вот главная разница в нашем тогдашнем положении; несколько крутых ступенек, и только. Я никогда не был привязан к нему – ни в те времена, ни позднее. Это была овца, нерешительная, бесхарактерная овца, запуганная с детства своей сиротской жизнью. И когда он ввел в этот дом вас, свою жену, выбранную для него дядей, я с первого взгляда увидел (вы тогда были очень красивой женщиной), кто из вас будет господином. С тех пор вы стояли на своих ногах. Стойте и теперь на своих ногах. Не опирайтесь на покойника!

– Я не опираюсь, как вы выражаетесь, на покойника.

– Но вы хотите сделать это, если я покорюсь, – проворчал Иеремия, – и вот почему вы накинулись на меня. Вы не можете забыть того, что я не покорился. Вы, должно быть, удивляетесь, с чего я вздумал вступаться за отца Артура, да? Все равно, ответите вы или нет, я знаю, что это так, и вы знаете, что это так. Ладно, я вам скажу, с чего мне вздумалось. Быть может, это недостаток характера, но таков уж мой характер: я не могу предоставить всякому идти только его собственным путем. Вы решительная женщина и умная женщина, и когда вы видите перед собой цель, ничто не отклонит вас от нее. Вы знаете это не хуже, чем я.

– Ничто не отклонит меня от нее, Флинтуинч, если эта цель оправдана в моих глазах. Прибавьте это.

– Оправдана в ваших глазах? Я сказал, что вы самая решительная женщина, какая есть на свете (или хотел сказать это), и если вы решились оправдать что-нибудь, что вас интересует, то, разумеется, оправдаете.

– Человек! Я оправдываю себя авторитетом этой книги! – воскликнула она с суровым пафосом и, судя по раздавшемуся звуку, ударила рукой по столу.

– Не сомневаюсь в том, – спокойно возразил Иеремия, – но мы не будем теперь обсуждать этот вопрос. Так или иначе вы составляете свои планы и заставляете все склониться перед ними. Ну а я не согнусь перед ними. Я был верен вам, я был полезен вам, и я привязан к вам. Но я не могу согласиться, никогда не соглашался и никогда не соглашусь быть уничтоженным вами. Глотайте кого угодно, на здоровье! Особенность моего характера в том, сударыня, что я не соглашусь быть проглоченным заживо!

Может, это и было основой их взаимопонимания.

Быть может, миссис Кленнэм, заметив большую силу характера в мистере Флинтуинче, сочла возможным заключить с ним союз.

– Довольно и более чем довольно об этом предмете, – сказала она угрюмо.

– Пока вы не накинетесь на меня вторично, – ответил упрямый Флинтуинч. – Тогда снова услышите.

Миссис Флинтуинч снилось, что ее супруг, как бы желая успокоить свою желчь, стал расхаживать взад и вперед по комнате, а сама она убежала. Но так как он не выходил на лестницу, то она остановилась в зале, прислушалась, дрожа всем телом, а затем взобралась обратно по лестнице, побуждаемая отчасти привидениями, отчасти любопытством, и снова спряталась за дверью. – Пожалуйста, зажгите свечу, Флинтуинч, – сказала миссис Кленнэм, очевидно желая вернуться к их обычному тону. – Пора пить чай. Крошка Доррит сейчас придет и застанет меня в темноте.

Мистер Флинтуинч быстро зажег свечу и, поставив ее на стол, сказал:

– Что вы намерены делать с Крошкой Доррит? Неужели она вечно будет ходить сюда работать, вечно будет приходить сюда пить чай, вечно будет торчать здесь?

– Как можете вы говорить «вечно» такому полуживому существу, как я? Разве мы не будем все скошены, как трава в поле, и разве я не была подрезана косой много лет назад и не лежу с тех пор в ожидании той минуты, когда меня уберут в житницу?

– Так, так! Но с тех пор, как вы лежите – не мертвая, о, вовсе нет, – много детей, и юношей, и цветущих женщин, и крепких мужчин были срезаны косой и унесены, а вы вот лежите себе да полеживаете и даже ничуть не изменились. Наше с вами время, может быть, настанет еще не скоро. Говоря «вечно» (хотя я вовсе не поэтичен), я подразумевал: пока мы живы. – Мистер Флинтуинч, высказав все это самым спокойным тоном, спокойно ждал ответа.