Тетка мистера Финчинга, уписывавшая свой паштет в торжественном молчании и обдумывавшая план жестокой мести, с тех пор как уселась на ступеньки лестницы директора, воспользовалась наступившим перерывом и обратилась к вдове покойного мистера Финчинга со следующим сакраментальным изречением:

– Давай его сюда, и я вышвырну его за окно.

Тщетно Флора пыталась успокоить эту превосходную женщину, стараясь втолковать ей, что им пора идти домой обедать. Тетка мистера Финчинга упорно повторяла: «Давай его сюда, и я вышвырну его за окно!» Повторив это требование бесчисленное множество раз и не спуская вызывающего взгляда с Крошки Доррит, тетка мистера Финчинга скрестила руки на груди, забилась в угол и решительно отказалась двинуться с места, пока не получит «его» и не исполнит над ним своего мстительного замысла.

При таких обстоятельствах Флора шепнула Крошке Доррит, что она давно уже не видала тетки мистера Финчинга в таком оживленном и бодром настроении, что ей придется посидеть здесь быть может, несколько часов, пока неумолимая старушка не смягчится, и что поэтому им лучше остаться одним. Итак, они дружески расстались, сохранив наилучшие отношения.

Тетка мистера Финчинга выдерживала все атаки, как какая-то мрачная крепость, и Флора вскоре почувствовала потребность освежиться; ввиду этого слуга был отправлен в соседнюю гостиницу за стаканчиком, о котором она уже упоминала в своей речи. С помощью стаканчика, газеты и кое-каких припасов, оказавшихся в пирожной лавке, Флора провела остаток дня в совершенном благополучии, если не считать неудобных последствий нелепого слуха, распространившегося среди легковерных соседних ребятишек, будто старая леди продала себя в пирожную лавку на начинку для пирогов и сидит теперь в задней комнате, отказываясь исполнить условие. Это привлекло такую массу молодых людей обоего пола и до того мешало торговле, оживившейся с наступлением вечера, что хозяин потребовал удаления тетки мистера Финчинга. Была вызвана карета, в которую и удалось наконец погрузить эту замечательную женщину соединенными усилиями хозяина и Флоры, хотя и тут она не переставала требовать, чтобы ей «подали его» для упомянутых уже целей. Так как все это время она бросала мрачные взгляды на Маршалси, то явилось предположение, что эта удивительно настойчивая женщина подразумевала под «ним» Артура Кленнэма. Впрочем, это была только гипотеза: кто именно был тот человек, которого следовало «подать» тетке мистера Финчинга и которого так и не подали ей, осталось навеки неразгаданной тайной.

Шли осенние дни, и теперь Крошка Доррит уже ни разу не уходила из Маршалси, не повидавшись с Кленнэмом. Нет, нет, нет.

Однажды утром, когда Артур прислушивался, не раздадутся ли легкие шаги, которые каждое утро окрыляли радостью его сердце, принося блаженство новой любви в эту комнату, где так жестоко страдала старая любовь, – однажды утром он услышал ее шаги и чьи-то еще.

– Милый Артур, – раздался за дверью ее радостный голос, – со мной кто-то пришел. Можно ему войти?

Ему казалось, что с ней было двое. Он ответил «да», и она вошла с мистером Мигльсом. Мистер Мигльс, сияющий и загорелый, горячо обнял Артура.

– Ну, теперь все в порядке, – сказал он минуту спустя, – все устроилось. Артур, милый мой, сознайтесь, что вы ожидали меня раньше?

– Да, – ответил Артур, – но Эми сказала мне…

– Крошка Доррит. Зачем другое имя? – шепнула ему Крошка Доррит.

– Но Крошка Доррит сказала мне, не давая никаких других объяснений, что я не должен ожидать вас, пока вы не явитесь.

– И вот я явился, милый мой, – сказал мистер Мигльс, крепко пожимая ему руку, – и теперь вы получите все, какие нужно, объяснения. Дело в том, что я был здесь: явился прямо к вам, вернувшись от… и… иначе мне стыдно было бы теперь глядеть вам в глаза, – но вам было не до гостей в ту минуту, а мне необходимо было ехать немедленно отыскивать Дойса.

– Бедный Дойс! – вздохнул Артур.

– Не называйте его именами, которых он вовсе не заслуживает, – возразил мистер Мигльс. – Он вовсе не бедный: его дела очень недурны. Дойс делает чудеса в тех краях. Уверяю вас, что его дела хоть куда. Он стал на ноги, наш Дэн. Там, где хотят, чтоб дело не делалось, и приглашают человека, который делает дело, этот человек, конечно, не держится на ногах, но там где хотят, чтоб дело делалось, и приглашают человека, который делает дело, этот человек всегда станет на ноги. Вам нет больше надобности смущать министерство околичностей. Могу вам сообщить, что Дэн и без него обойдется.

– Какую тяжесть вы снимаете с моей души! – воскликнул Артур – Какую радость вы мне приносите!

– Радость? – возразил мистер Мигльс. – Не толкуйте о радости, пока не увидите Дэна. Уверяю вас, Дэн наделал таких дел, что у вас голова пошла бы кругом. Он уже больше не государственный преступник. У него медали, и ленты, и звезды, и кресты. Он теперь почетная особа. Но не нужно рассказывать об этом здесь.

– Почему же?

– Да так, – ответил мистер Мигльс, серьезно покачав головой. – Здесь все эти вещи нужно запрятать в сундук и запереть на ключ. Тут они придутся не по вкусу. На этот счет Британия строга: сама не дает своим детям таких знаков отличия и не желает их видеть, если они получены в других странах. Нет-нет, Артур, – прибавил мистер Мигльс, снова покачав головой, – здесь это не подходит.

– Если бы вы привезли мне вдвое больше денег, чем я потерял (исключая, конечно, потерю Дойса), – воскликнул Артур, – вы бы не так обрадовали меня, как этой новостью!

– Ну да, конечно, – согласился мистер Мигльс. – Я знаю это, дружище, и потому-то прежде всего явился к вам. Ну-с, вернемся к делу. Итак, я поехал разыскивать Дойса и разыскал. Я нашел его в толпе грязных темнокожих чертей в женских покрывалах, арабов или как их там зовут, – совершенно нелепые народы. Вы знаете их. Ладно. Он кинулся ко мне, я кинулся к нему, и мы вернулись вместе.

– Дойс в Англии? – воскликнул Артур.

– Эх, – ответил мистер Мигльс, разводя руками, – решительно не умею устраивать толком эти дела. Не знаю, что бы из меня вышло, если бы я пошел по дипломатической части. Ну, говоря попросту, Артур, мы оба вернулись в Англию две недели назад. А если вы спросите, где он находится в настоящую минуту, я отвечу прямо: здесь. Ну, теперь я могу наконец дышать свободно.

Дойс вбежал в комнату, протянул Артуру обе руки и досказал остальное сам.

– Я вам скажу только три вещи, дорогой мой Кленнэм, – объявил Дойс, отмечая их на ладони своими гибкими пальцами, – и скажу кратко. Во-первых, ни слова более о прошлом. В ваши расчеты вкралась ошибка. Я знаю, что это такое. Одна ошибка портит весь механизм, и в результате – неудача. Вы воспользуетесь своей неудачей и не повторите ошибки. Со мной часто случались подобные вещи при постройке машин. Каждая ошибка учит чему-нибудь человека, если он хочет учиться, а вы слишком толковый человек, чтобы не научиться. Это во-первых. Во-вторых, я жалею, что вы приняли все это так близко к сердцу и так жестоко упрекали себя; я спешил домой, чтобы поправить дело с помощью нашего друга, когда наш друг встретился со мной. В-третьих, мы оба согласились, что после всего, что вы испытали, после вашего отчаяния и болезни, для вас будет приятным сюрпризом, если мы приведем в порядок дела без вашего ведома и явимся вам сообщить, что все уладилось, все обстоит благополучно, дело нуждается в вас сильнее, чем когда-либо, и перед нами, компаньонами, открывается новый и многообещающий путь. Это в-третьих. Но вы знаете, что мы, механики, всегда принимаем в расчет трение: так и я оставил себе место для особого заключения. Дорогой Кленнэм, я безусловно доверяю вам; вы можете быть столь же полезным мне, как и я могу быть полезен вам; ваше старое место ожидает вас и нуждается в вас, и нет ничего, что бы могло задержать вас здесь хотя бы на полчаса.

Наступило молчание, которое не прерывалось, пока Артур стоял, повернувшись лицом к окну. Наконец его будущая жена подошла к нему, и Дойс сказал: