– Я отнюдь не могу обвинять в моих неудачах это замечательное учреждение.

– Клянусь жизнью, – воскликнул бодрый молодой Полип, – я душевно рад это слышать! Вы очень утешили меня. Мне было бы очень грустно, если бы наше министерство оказалось виновником ваших затруднений.

Кленнэм снова подтвердил, что министерство тут ни при чем.

– Отлично! – сказал Фердинанд. – Я очень рад. Я боялся, что это мы посодействовали вашему аресту, так как, к сожалению, это с нами иногда случается. Мы желали бы избегнуть таких вещей, но если люди сами лезут в петлю… ну, тогда мы не в силах помешать этому.

– Не выражая безусловного согласия с вашими словами, – угрюмо ответил Артур, – я все-таки очень благодарен вам за посещение.

– Нет, право! Ведь мы, – продолжил развязный молодой Полип, – в сущности говоря, самый безобидный народ. Вы называете нас шарлатанами. Пожалуй, но ведь шарлатанство необходимо, без него не обойдешься. Вы сами понимаете это.

– Не понимаю, – сказал Артур.

– Вы смотрите на дело с неправильной точки зрения. Точка зрения – вот самое главное. Смотрите на наше министерство с нашей точки зрения – с точки зрения людей, которые требуют одного: чтобы их оставили в покое, и вы согласитесь, что это превосходнейшее учреждение.

– Значит, ваше министерство существует для того, чтобы оставаться в покое? – спросил Кленнэм.

– Именно, – подхватил Фердинанд. – Оставаться в покое и оставлять все по-старому – вот наше назначение, вот для чего мы созданы, вот для чего мы существуем. Без сомнения, формально мы существуем для других целей, но ведь это именно только форма. Бог мой, да ведь у нас все только форма. Вспомните, какую кучу формальностей вам самим пришлось проделать. А сделали ли вы хоть шаг вперед?

– Ни шагу! – ответил Кленнэм.

– Взгляните на дело с правильной точки зрения, и вы увидите, что мы как нельзя лучше исполняем свою роль. Ведь это игра в крикет. Публика бросает нам мячи, а мы их отбиваем.

Кленнэм спросил, что же делается с теми, кто бросает. Легкомысленный молодой Полип ответил, что они устают, выбиваются из сил, ломают себе спины, умирают, бросают игру, переходят к другим играм.

– Вот это-то обстоятельство и заставляет меня радоваться, – продолжил он, – что наше министерство неповинно в вашем временном уединении. Легко могло бы случиться обратное, так как, по правде говоря, наше министерство не раз оказывалось весьма злополучным местом для людей, не желавших оставить нас в покое. Мистер Кленнэм, я говорю с вами вполне откровенно. Я думаю, что это вполне возможно между нами. Точно так же я говорил с вами, когда в первый раз убедился, что вы не хотите оставить нас в покое. Я тогда же заметил, что вы человек неопытный, увлекающийся и… довольно наивный, – вы не сердитесь?

– Нисколько.

– Довольно наивный. Я пожалел вас и решился дать вам понять (конечно, это не было официальным заявлением, но я всегда стараюсь избегать официальности, если это возможно), что на вашем месте не стал бы и пробовать. Как бы то ни было, вы попробовали и с тех пор не переставали пробовать. Не пробуйте еще раз.

– Вряд ли мне представится случай попробовать еще раз, – сказал Кленнэм.

– Представится, представится! Вы выйдете отсюда. Все выходят отсюда. Мало ли способов выйти отсюда. Только не возвращайтесь к нам. Эта просьба – одна из побудительных причин моего визита. Пожалуйста, не возвращайтесь к нам. Честное слово, – продолжил Фердинанд самым дружеским и доверчивым тоном, – я буду ужасно огорчен, если вы не воспользуетесь прошлым опытом и не махнете на нас рукой.

– А изобретение? – сказал Кленнэм.

– Добрейший мой, – возразил Фердинанд, – простите мне вольность выражений, но об этом изобретении никто знать не хочет и никто за него и двух пенсов не даст. Никто в нашем министерстве и вне его. Все потешаются над изобретателями. Вы себе представить не можете, какая масса людей желает оставаться в покое. Вы, я вижу, не знаете, что гений нашей нации (не смущайтесь парламентской формой выражения) желает оставаться в покое. Поверьте, мистер Кленнэм, – прибавил игривый молодой Полип самым ласковым тоном, – наше министерство не злобный великан, на которого нужно выходить во всеоружии, а попросту ветряная мельница, которая перемалывает чудовищные груды соломы и показывает вам, куда дует ветер общественного мнения.

– Если бы я мог поверить этому, – сказал Кленнэм, – то был бы очень печального мнения о нашей будущности.

– О, зачем так говорить? – возразил Фердинанд. – Все к лучшему. Нам нужно шарлатанство, мы любим шарлатанство, мы не можем обойтись без шарлатанства. Немножко шарлатанства – и все пойдет как по маслу, только оставьте нас в покое. – Высказав этот утешительный взгляд на вещи – символ веры бесчисленных Полипов, прикрываемый самыми разнообразными лозунгами, над которыми они сами смеются, Фердинанд встал. Ничто не могло быть приятнее его чистосердечного и любезного обращения и истинно джентльменского умения приноровиться к обстоятельствам его посещения.

– Позвольте спросить, если это не будет нескромностью, – сказал он, когда Кленнэм пожал ему руку с искренней благодарностью за его откровенность и добродушие, – правда ли, что наш знаменитый, всеми оплакиваемый Мердль – виновник ваших временных затруднений?

– Да, я один из многих разоренных им людей.

– Умнейший, должно быть, малый, – заметил Фердинанд Полип.

Артур, не чувствуя охоты прославлять память покойного, промолчал.

– Отъявленный мошенник, конечно, – продолжил Фердинанд, – но умница! Нельзя не восхищаться таким молодцом. То-то, должно быть, был мастер по части шарлатанства! Такое знание людей, умение их обойти, выжать из них все, что нужно.

Со свойственной ему непринужденностью он дошел почти до искреннего восхищения.

– Надеюсь, – сказал Кленнэм, – что этот урок послужит на пользу другим.

– Дорогой мистер Кленнэм, – возразил Фердинанд со смехом, – какие у вас лучезарные надежды! Поверьте, что первый аферист с такими же способностями и искусством будет иметь такой же успех. Простите меня, но вы, кажется, не знаете, что люди – те же пчелы, которые слетаются, если начать бить в пустую кастрюльку. В этом весь секрет управления людьми. Уверьте их, что кастрюля из драгоценного металла, и дело в шляпе: на этом и зиждется власть людей, подобных нашему оплакиваемому покойнику. Бывают, конечно, исключительные случаи, – вежливо прибавил Фердинанд, – когда люди попадаются в ловушку, руководясь гораздо лучшими побуждениями; мне даже незачем ходить далеко за примером, но эти исключения не изменяют правила. Прощайте. Надеюсь, что при следующей нашей встрече эта мимолетная тучка исчезнет с вашего горизонта. Не провожайте меня, я знаю дорогу. До свидания!

С этими словами милейший и умнейший из Полипов спустился по лестнице, пробрался через сторожку, уселся на лошадь, ожидавшую его на переднем дворе, и отправился на свидание с одним благородным родичем, которого нужно было хорошенько подготовить к выступлению, так как ему предстояло разнести в громовой речи кое-каких дерзких снобов, осмелившихся находить недостатки в государственной деятельности Полипов.

Он, без сомнения, встретил на пути мистера Рогга, потому что минуту или две после его ухода этот огненноволосый джентльмен появился в дверях Кленнэма подобно пожилому Фебу [98].

– Как поживаете, сэр? – спросил он. – Могу ли чем служить вам сегодня?

– Нет, благодарствуйте.

Мистер Рогг возился с запутанными делами с таким же наслаждением, как хозяйка – со своими вареньями и соленьями, или прачка – с грудой белья, или мусорщик – с кучей мусора, или как всякий специалист – со своей специальностью.

– Я время от времени захожу узнать, сэр, – сказал мистер Рогг, – не появились ли новые кредиторы со взысканиями. Так и подваливают, сэр, так и подваливают; больше и ожидать нельзя было.

Он говорил об этом так, точно поздравлял Артура по случаю какого-то радостного события, весело потирая руки и потряхивая головой.