– А теперь, – сказал Дойс, – так как время и прилив никого не ждут, мой верный товарищ, и я готов к отъезду, позвольте сказать вам одно словечко на прощание. У меня есть к вам просьба.

– Все, что вам угодно, – быстро проговорил Кленнэм, угадав по лицу Дойса, в чем дело, – кроме одного: я ни за что не соглашусь прекратить хлопоты по поводу вашего изобретения.

– А я именно об этом хотел просить вас, как вы сами догадались, – сказал Дойс.

– В таком случае я отвечаю: нет. Решительно нет! Раз начав, я добьюсь объяснений, ответственного заявления или вообще хотя бы какого-нибудь ответа от этих людей.

– Не добьетесь, – сказал Дойс, качая головой. – Помяните мое слово: не добьетесь.

– По крайней мере попытаюсь, – возразил Кленнэм. – От этого меня не убудет.

– Ну, не скажите, – заметил Дойс, положив руку ему на плечо. – Мне эти попытки принесли много неприятностей, друг мой. Они состарили меня, утомили, измучили, разочаровали. Нельзя безнаказанно испытывать свое терпение, чувствуя себя жертвой несправедливости. Мне кажется, что безуспешные хлопоты, постоянные разочарования уже отразились и на вас: вы выглядите не таким бодрым, как раньше.

– Это зависит, быть может, от личных огорчений, – сказал Кленнэм, – а не от возни с чиновниками. Нет, я еще не сдался.

– Так вы не хотите исполнить мою просьбу?

– Нет и нет, – сказал Кленнэм. – Стыдно было бы мне так скоро сложить оружие, когда человек, гораздо старше меня и гораздо больше заинтересованный в деле, боролся так долго.

Видя, что его не убедишь, Даниэль Дойс пожал ему руку и, бросив прощальный взгляд на окружающие предметы, спустился вместе с Кленнэмом вниз. Он должен был отправиться в Саутгемптон и там присоединиться к своим попутчикам. Карета уже стояла у ворот, нагруженная багажом и готовая к отъезду. Рабочие, гордившиеся своим изобретателем, собрались у ворот проститься с ним.

– Счастливого пути, мистер Дойс! – сказал один из них. – Где бы вы ни были, везде скажут: вот это настоящий человек, который знает свое дело и которого дело знает; человек, который захочет сделать – и сделает; и если уж это не настоящий человек, так мы не знаем, где и искать настоящего.

Эта речь скромного работника, стоявшего в задних рядах, за которым никто не подозревал ораторских способностей, была встречена оглушительным троекратным «ура!» и доставила оратору неувядаемую славу. Среди оглушительных криков Даниэль обратился к рабочим с сердечным: «Прощайте, ребята!», и карета почти мгновенно исчезла из виду, точно ее выдуло вихрем с подворья «Разбитые сердца».

Мистер Батист, человек, знавший, что такое благодарность, и занимавший ответственную должность, находился среди рабочих и вместе с ними кричал «ура!», насколько это возможно для иностранца. Мистер Батист сразу же выбыл из строя, и когда Кленнэм позвал его наверх прибрать книги и бумаги, едва переводил дух.

В первые минуты после отъезда – тоскливые минуты, которые следуют за разлукой, предвестницей великой последней разлуки, вечно грозящей человеку, – Артур стоял у своего стола, задумчиво глядя на полосу солнечного света. Но вскоре его мысли вернулись к теме, которая больше всего занимала его в последнее время. Он в сотый раз начал припоминать мельчайшие подробности загадочной встречи в доме матери. Он снова видел перед собой человека, который толкнул его плечом на извилистой улице; он гнался за ним, терял из виду, снова находил во дворе дома и догонял на крыльце.

Не в первый раз вспоминал он эту детскую песенку, которую напевал незнакомец, стоя на крыльце, но на этот раз бессознательно произнес ее вслух и вздрогнул, услышав следующий стих:

Кавалетто почтительно подсказал эту строфу, думая, что Кленнэм остановился потому, что забыл слова песни.

– А, вы знаете эту песенку, Кавалетто?

– Клянусь Вакхом, да, сэр! Ее все знают во Франции. Я слышал много раз, как ее пели дети. В последний раз, когда ее я слышал, – прибавил мистер Батист, некогда именовавшийся Кавалетто, который всегда возвращался к порядку слов речи родного языка, когда его мысли обращались к родной стране, – ее пел нежный детский голосок, милый невинный детский голосок. Altro!

– А когда я слышал ее в последний раз, – заметил Артур, – ее пел вовсе не милый и вовсе не невинный голос. – Он сказал это скорее самому себе, чем своему собеседнику, и прибавил, повторяя слова незнакомца: – Черт побери, сэр, да, я нетерпелив, это в моем характере!

– Э! – воскликнул Кавалетто с изумлением, побледнев как полотно.

– В чем дело?

– Сэр, знаете ли вы, где я слышал эту песенку в последний раз?

Со свойственной итальянцам живостью движений он очертил крючковатый нос, сдвинул глаза, взъерошил волосы, выпятил верхнюю губу, изображая густые усы, и перекинул через плечо конец воображаемого плаща. Проделав это с быстротой, невероятной для всякого, кому не случалось видеть итальянских крестьян, он изобразил на своем лице зловещую улыбку и спустя мгновение стоял перед своим другом и покровителем, бледный и испуганный.

– Ради всего святого, – сказал Кленнэм, – что это значит? Вы знаете этого Бландуа?

– Нет! – ответил мистер Батист, качая головой.

– Вы сейчас изобразили человека, который был с вами, когда вы слышали эту песню, не так ли?

– Да! – ответил мистер Батист, кивнув раз пятьдесят подряд.

– Его звали не Бландуа?

– Нет! – сказал мистер Батист. – Altro, altro, altro, altro! – Он даже замахал указательным пальцем правой руки в знак отрицания.

– Постойте, – воскликнул Кленнэм, развернув на столе объявление, – не этот ли? Вы поймете, если я прочту вслух?

– Совершенно. Вполне.

– Но все-таки смотрите и вы. Следите глазами, пока я буду читать.

Мистер Батист подошел к нему поближе, следя за каждым словом своими быстрыми глазами, выслушал все с величайшим нетерпением, хлопнул руками по объявлению, точно хотел прищелкнуть какую-нибудь вредную гадину, и воскликнул, поглядывая на Кленнэма сверкающими глазами:

– Это он! Он самый!

– Это гораздо важнее для меня, – сказал Кленнэм с волнением, – чем вы можете себе представить. Скажите, где вы познакомились с этим человеком?

Мистер Батист медленно и с очевидным смущением отвел руки от бумаги, отступил шага на два, потер руки, точно стряхивая с них пыль, и ответил очень неохотно:

– В Марсилья… в Марселе.

– Что же он там делал?

– Сидел в тюрьме. Он – altro, это верно! – Мистер Батист подошел поближе к Кленнэму и докончил шепотом: – Убийца!

Кленнэм отшатнулся точно от удара – такой зловещий характер принимали в его глазах отношения его матери с этим человеком. Кавалетто опустился на колени и с самыми бурными жестами стал умолять выслушать, что привело его самого в такое гнусное общество.

Он рассказал Кленнэму, ничего не утаив, как попался в контрабанде, был арестован, встретился в тюрьме с этим человеком и как потом, после освобождения из тюрьмы, ушел из города, надеясь никогда больше с ним не встречаться. Как в гостинице «Рассвет», в Шалоне на Соне, его разбудил ночью тот же самый убийца, принявший фамилию Ланье, хотя его настоящее имя было Риго; как убийца предложил ему вместе искать счастья; как он убежал на рассвете, гонимый ужасом и отвращением, и с тех пор живет под вечным опасением встречи с этим человеком. Рассказав все это, с особенным ударением и подчеркиванием слова «убийца», свойственным его языку и ничуть не уменьшавшим для Кленнэма страшное значение этого слова, он внезапно вскочил, ринулся на объявление с азартом, который у северянина был бы несомненным признаком помешательства, и воскликнул: