Это искусное сопоставление мистера Доррита с мистером Мердлем так, что каждый из них уравновешивал другого и никому не отдавалось предпочтения, подействовало как успокоительное средство на кашель мистера Доррита.

Он заметил с изысканной учтивостью, что при всем своем уважении к такой утонченной и образцовой леди, как миссис Мердль (она отвечала поклоном на этот комплимент), позволит себе протестовать против высказанного ею мнения, будто операции мистера Мердля, имеющие так мало общего с обыкновенными людскими делишками, могут оказать какое-либо вредное влияние на породивший их гений: напротив, они окрыляют его и дают ему больший простор.

– Вы само великодушие, – ответила миссис Мердль с приятнейшей из своих улыбок. – Будем надеяться, что вы правы, но, признаюсь, я питаю какой-то суеверный ужас к делам.

Тут мистер Доррит разрешился новым комплиментом в том смысле, что дела, как и время, которое играет в них такую огромную роль, созданы для рабов, а миссис Мердль, которая так невозбранно царит над сердцами, незачем и знать о них. Миссис Мердль засмеялась и сделала вид, что краснеет: один из лучших эффектов бюста.

– Я высказала все это, – заметила она, – только потому, что мистер Мердль всегда принимал живейшее участие в Эдмунде и горячо желал оказать ему всяческое содействие. Общественное положение Эдмунда вам известно. Его личное состояние всецело зависит от мистера Мердля. При своей младенческой неопытности в делах я не могу сказать ничего больше.

Мистер Доррит снова дал понять, со свойственной ему любезностью, что дела – вещь слишком низкая для волшебниц и очаровательниц. Затем он заявил о своем намерении написать, в качестве джентльмена и родителя, мистеру Мердлю. Миссис Мердль одобрила это намерение от всего сердца или от всего притворства, что было одно и то же, и сама написала восьмому чуду света с ближайшей почтой.

В своем послании, как и в своих разговорах и диалогах, мистер Доррит излагал этот великий вопрос со всевозможными украшениями вроде тех завитушек и росчерков, какими каллиграфы украшают тетради и прописи, где заголовки четырех правил арифметики превращаются в лебедей, орлов, грифов, а прописные буквы сходят с ума в чернильном экстазе. Тем не менее содержание письма было настолько ясно, что мистер Мердль разобрал, в чем дело. Мистер Мердль отвечал в соответственном смысле. Мистер Доррит отвечал мистеру Мердлю. Мистер Мердль отвечал мистеру Дорриту, и вскоре сделалось известным, что письменные переговоры этих великих людей привели к удовлетворительному результату.

Только теперь выступила на сцепу Фанни, вполне подготовленная для своей новой роли. Только теперь она окончательно затмила мистера Спарклера и стала сиять за обоих, вдесятеро ярче. Не чувствуя более неясности и двусмысленности положения, так тяготивших ее раньше, этот благородный корабль развернул паруса и поплыл полным ходом, не отклоняясь от курса и выказывая в полном блеске свои превосходные качества.

– Так как предварительные объяснения привели к благоприятному результату, – сказал мистер Доррит, – то, я полагаю, душа моя, пора… кха… формально объявить о твоей помолвке миссис Дженераль…

– Папа, – возразила Фанни, услышав это имя, – я не понимаю, какое дело до этого миссис Дженераль.

– Душа моя, – сказал мистер Доррит, – этого требует простая вежливость по отношению к леди… хм… столь благовоспитанной и утонченной…

– О, меня просто тошнит от благовоспитанности и утонченности миссис Дженераль, папа, – сказала Фанни, – мне надоела миссис Дженераль!

– Надоела, – повторил мистер Доррит с изумлением и негодованием, – тебе… кха… надоела миссис Дженераль!

– До смерти надоела, папа, – сказала Фанни. – И я, право, не знаю, какое ей дело до моей свадьбы. Пусть занимается собственными брачными проектами, если они у нее есть.

– Фанни, – возразил мистер Доррит веским и внушительным тоном, резко противоречившим легкомысленному тону дочери, – прошу тебя объяснить… кха… что ты хочешь сказать.

– Я хочу сказать, папа, – ответила Фанни, – что если у миссис Дженераль имеется какой-нибудь брачный проект, то он, без сомнения, может заполнить все ее свободное время. Если не имеется, тем лучше, но в том и другом случае я желала бы избежать чести оповещать ее о моей помолвке.

– Позволь тебя спросить, Фанни, – сказал мистер Доррит, – почему.

– Потому что она и сама знает о моей помолвке, папа, – возразила Фанни. – Она очень наблюдательна, смею сказать. Я заметила это. Пусть же догадывается сама. А если не догадается, то узнает, когда мы обвенчаемся. Надеюсь, вы не сочтете недостатком дочерней почтительности, если я скажу, что это самое подходящее время для миссис Дженераль.

– Фанни, – возразил мистер Доррит, – я поражен, я возмущен этим… хм… капризным и непонятным проявлением ненависти… кха… к миссис Дженераль.

– Пожалуйста, не говорите о ненависти, папа, – не унималась Фанни, – так как, уверяю вас, я не считаю миссис Дженераль достойной моей ненависти.

В ответ на эти слова мистер Доррит поднялся со стула и величественно остановился перед дочерью, устремив на нее взгляд, полный строгого упрека. Его дочь, повертывая браслет на руке и посматривая то на браслет, то на отца, сказала:

– Как вам угодно, папа. Мне очень жаль, что я не угодила вам, но это не моя вина. Я не дитя, я не Эми, и я не намерена молчать.

– Фанни, – произнес мистер Доррит, задыхаясь после величественной паузы, – если я попрошу тебя остаться здесь, пока я формально не сообщу миссис Дженераль как образцовой леди и… хм… доверенному члену семьи о… кха… предполагаемой перемене, если я… кха… не только попрошу, но и… хм… потребую этого…

– О папа, – перебила Фанни выразительным тоном, – если вы придаете этому такое значение, то мне остается только повиноваться. Надеюсь, впрочем, что я могу иметь свое мнение об этом предмете, так как оно не зависит от моей воли.

С этими словами Фанни уселась, приняв вид воплощенной кротости, которая, впрочем, в силу крайности, казалась вызовом, а ее отец, не удостоивая ее ответом или не зная, что ответить, позвонил мистеру Тинклеру.

– Миссис Дженераль.

Мистер Тинклер, не привыкший к таким лаконичным приказаниям, когда речь шла о прекрасной лакировщице, стоял в недоумении. Мистер Доррит, усмотрев в этом недоумении всю Маршалси со всеми приношениями, моментально рассвирепел:

– Как вы смеете? Это что значит?

– Виноват, сэр, – оправдывался мистер Тинклер. – Я не знаю…

– Вы отлично знаете, сэр, – крикнул мистер Доррит, побагровев. – Не говорите вздора… кха… отлично знаете. Вы смеетесь надо мной, сэр.

– Уверяю вас, сэр… – начал было мистер Тинклер.

– Не уверяйте меня, – возразил мистер Доррит. – Я не желаю, чтобы слуга уверял меня. Вы смеетесь надо мной. Вы получите расчет… хм… вся прислуга получит расчет. Чего же вы ждете?

– Ваших приказаний, сэр.

– Вздор, – возразил мистер Доррит, – вы слышали мое приказание. Кха… хм… передайте миссис Дженераль мое почтение и просьбу пожаловать сюда, если это ее не затруднит. Вот мое приказание.

Исполняя эту просьбу, мистер Тинклер, по всей вероятности, сообщил, что мистер Доррит в жестоком гневе: по крайней мере, юбки миссис Дженераль что-то очень скоро зашелестели в коридоре, как будто даже мчались к комнате мистера Доррита, – однако за дверью приостановились и вплыли в комнату с обычной величавостью.

– Миссис Дженераль, – сказал мистер Доррит, – садитесь, пожалуйста.

Миссис Дженераль с грациозным поклоном опустилась на стул, предложенный мистером Дорритом.

– Сударыня, – продолжил этот джентльмен, – так как вы были столь любезны, что взяли на себя труд… хм… довершить образование моих дочерей, и так как я убежден, что все близко касающееся их интересует и вас…

– О конечно, – заметила миссис Дженераль самым деревянным тоном.

– То я считаю приятным для себя долгом сообщить вам, что моя дочь, здесь присутствующая…

Миссис Дженераль слегка наклонила голову в сторону Фанни. Та отвечала низким поклоном, затем высокомерно выпрямилась.