Все трое вышли в лавку и, взглянув в окно, увидели мистера Батиста, бледного и взволнованного, который проделывал следующие необычайные штуки. Во-первых, он притаился на верхней ступеньке лестницы, спускавшейся на подворье, и осматривал улицу, прижавшись к лавке. После очень тщательного осмотра он выскочил из своего убежища и побежал по улице, точно решил уйти совсем, но вдруг рвзвернулся и помчался в противоположную сторону, потом перебежал через улицу и исчез. Цель этого маневра выяснилась только после того, как он неожиданно влетел в лавку с другой стороны. Оказалось, что он сделал огромный крюк, вошел на подворье с противоположной стороны – со стороны «Дойса и Кленнэма», – пробежал все подворье и таким путем добрался до лавки. Он едва дышал, а сердце его билось быстрее маленького колокольчика в лавке, который задребезжал, когда он второпях захлопнул за собой дверь.

– Эй, старина! – воскликнул Панкс. – Альтро, дружище, что случилось?

Мистер Батист, или синьор Кавалетто, к этому времени понимал английский язык не хуже самого мистера Панкса и мог объясняться на нем весьма удовлетворительно. Тем не менее миссис Плорниш с простительным тщеславием женщины, справедливо гордившейся своими лингвистическими способностями, выступила в качестве переводчика.

– Ему спрашивать, – сказала миссис Плорниш, – что не ладно.

– Пойдемте в «Счастливый», padrona [79], – ответил мистер Батист, особенно выразительно потрясая указательным пальцем правой руки. – Пойдемте!

Миссис Плорниш гордилась титулом padrona, означавшим, по ее мнению, не столько хозяйку дома, сколько знатока итальянского языка. Она тотчас согласилась на просьбу мистера Батиста, и все вместе отправились в коттедж.

– Ему надеяться, вы не боялся, – продолжила миссис Плорниш, переводя слова мистера Панкса на новый лад со своей обычной находчивостью. – Что случилось? Скажите падроне.

– Я встретил одного человека, – ответил Батист. – Я его rincontrato [80].

– Его? Кто его? – спросила миссис Плорниш.

– Скверного человека. Самого скверного человека. Я надеялся, что никогда больше не встречу его.

– Как вы знал ему скверный? – спросила миссис Плорниш.

– Не все ли равно как, padrona. Знаю, хорошо знаю.

– Ему видеть вы? – спросила миссис Плорниш.

– Нет. Надеюсь, что нет. Думаю, что нет.

– Он говорит, – сказала миссис Плорниш, снисходительно переводя его речь отцу и мистеру Панксу, – что встретил скверного человека, но надеется, что он не заметил его. Почему, – спросила она, возвращаясь к итальянскому языку, – почему надеяться скверный человек не видел?

– Padrona, голубушка, – взмолился иностранец, которому она так заботливо покровительствовала, – пожалуйста, не спрашивайте. Повторяю, не в этом дело: я боюсь этого человека. Я не хочу видеть его, не хочу встречаться с ним никогда. Довольно, прекрасная padrona. Оставим это!

Тема была так неприятна ему и так убивала его обычную веселость, что она не настаивала, тем более что чай давно уже был готов. Тем не менее она была очень удивлена и заинтригована, равно как и мистер Панкс, пыхтевший со времени появления итальянца, точно локомотив с тяжелым составом, взбирающийся по крутому склону. Мэгги, одетая гораздо лучше, чем в прежние времена, хотя все еще не изменившая своим чудовищным чепцам, стояла все время на заднем фоне сцены разинув рот и вытаращив глаза в безмолвном удивлении, от которого не опомнилась даже теперь, когда интересный разговор внезапно оборвался. Как бы то ни было, ни слова более не было сказано на эту тему, хотя, по-видимому, она занимала всех, не исключая двух юных Плорнишей, уписывавших свои порции хлеба с маслом с таким видом, точно эта операция была совершенно излишней, так как каждую минуту мог явиться самый скверный человек и съесть их. Мало-помалу, однако, мистер Батист немножко развеселился, но все-таки не покидал места за дверью у окна, хотя обыкновенно сидел не здесь. Как только раздавался звонок, он вздрагивал и украдкой заглядывал в лавку, придерживая в руках конец занавески, закрывавшей его лицо; очевидно, он отнюдь не был уверен, что человек, которого он боялся, не выследил его, несмотря на все обходы и повороты, с ловкостью страшной ищейки.

Двое или трое покупателей, заглядывавших в разное время в лавку, поддерживали его в этом настроении и возбуждали внимание остальных. Кончили пить чай, дети улеглись в постель, и миссис Плорниш собиралась попросить отца спеть им песенку про Хлою, когда снова зазвонил колокольчик и вошел мистер Кленнэм.

Кленнэм поздно засиделся над книгами и письмами, так как приемные министерства околичностей отнимали у него массу времени по утрам. Кроме того, он был расстроен недавней встречей в доме матери. Он выглядел утомленным и грустным. Тем не менее, возвращаясь домой из конторы, он зашел к Плорнишам сообщить им, что получил второе письмо от мисс Доррит.

Это известие произвело в коттедже общую сенсацию и заставило забыть о мистере Батисте. Мэгги, тотчас же пробравшись поближе, слушала вести о своей маленькой маме не только ушами, но, кажется, и ртом и глазами, которым, впрочем, мешали слезы. Она была в восторге, когда Кленнэм сообщил ей, что в Риме есть госпитали, очень хорошо устроенные. Мистер Панкс сильно вырос в общем мнении, когда узнали, что о нем специально упоминалось в письме. Словом, все обрадовались письму, так что Кленнэм был вполне вознагражден за свое беспокойство.

– Но вы устали, сэр. Позвольте предложить вам чашку чаю, – сказала миссис Плорниш, – если вы не побрезгуете нашим скромным угощением, и позвольте от души поблагодарить вас за то, что вспомнили о нас.

Мистер Плорниш, чувствуя, что на нем лежит обязанность присовокупить что-нибудь к этому заявлению в качестве хозяина, выразил свои чувства в форме, соединявшей, по его мнению, учтивость с искренностью.

– Джон Эдвард Нэнди, – сказал мистер Плорниш, обращаясь к старику. – Сэр, не слишком-то часто приходится видеть скромные поступки без искры гордости, и значит, когда их видишь, надо кланяться и благодарить, потому что если не будешь благодарен, то тебе же будет хуже.

На это мистер Нэнди ответил:

– Я совершенно согласен с вашим мнением, Томас, и ваше мнение совершенно такое, как мое, а значит, ни к чему тратить слова, и не может быть никаких оговорок, потому что наше мнение говорит «да», Томас, «да», и в этом мнении мы единодушны, а где есть единодушие, там не может быть разницы в мнениях, а где нет разницы, там может быть только одно мнение, а никак не два, нет, Томас, нет!

Артур, хотя и не так торжественно, поблагодарил их за такую высокую оценку его ничтожной услуги, а по поводу чая объяснил, что он еще не обедал и спешит домой подкрепиться после дневных трудов, иначе, конечно, не отказался бы от их радушного приглашения. Так как мистер Панкс в это время начал как будто разводить пары, готовясь к отплытию, то Кленнэм в заключение спросил этого джентльмена, не отправится ли он вместе с ним. Мистер Панкс выразил свою полнейшую готовность, и оба простились с коттеджем «Счастливый».

– Если вы зайдете ко мне, Панкс, – сказал Артур, когда они вышли на улицу, – разделить со мной обед или ужин, это будет почти что благодеянием с вашей стороны. Я так устал и в ужасном настроении сегодня!

– Я готов оказать вам и большую услугу, если понадобится, только скажите, – ответил мистер Панкс.

Между этим странным господином и Кленнэмом установилось взаимное понимание и согласие с той поры, как мистер Панкс упражнялся в чехарде, прыгая через мистера Рогга на дворе Маршалси. Когда карета двинулась прочь в достопамятный день отъезда семьи, оба проводили ее глазами и вместе ушли из тюрьмы. Когда пришло первое письмо от Крошки Доррит, никто не заинтересовался им так сильно, как мистер Панкс. Во втором письме, которое лежало теперь в кармане Кленнэма, упоминалось его имя. Хотя он никогда не высказывал своих чувств к Кленнэму и то, что он сейчас сказал, могло сойти за самую обыкновенную любезность, Кленнэм чувствовал, что Панкс по-своему привязался к нему. Все эти нити, переплетаясь между собой, делали для него Панкса в этот вечер настоящим якорем спасения.