– Я говорю о миссис Гоуэн, милочка.

– Без сомнения, – согласилась Фанни. – Но ведь ты не можешь развести ее с мужем без парламентского акта [60].

– Вы имеете что-нибудь против этого визита, папа? – нерешительно спросила Крошка Доррит.

– Право, я… кха… А что думает об этом миссис Дженераль?

Миссис Дженераль думала, что, не имея чести быть знакомой с мистером и миссис Гоуэн, она не может навести лак на этот предмет. Она может только заметить, что с точки зрения, принятой в лакировальном деле, весьма важно знать, пользуется ли означенная леди достаточными связями в обществе, чтобы поддерживать знакомство с семейством, занимающим такое высокое место в общественном храме, какое занимает семья мистера Доррита.

При этом заявлении лицо мистера Доррита заметно омрачилось. Он уже хотел (вспомнив по поводу связей в обществе о некоем навязчивом господине по имени Кленнэм, с которым ему, кажется, приходилось встречаться в прежнее время) подать свой голос против Гоуэнов, когда Эдуард Доррит, эсквайр, вмешался в разговор, вставив стеклышко в глаз и крикнув:

– Эй… вы, ступайте вон! – Это восклицание относилось к двум лакеям, прислуживавшим за столом, и вежливо давало им понять, что господа пока обойдутся без их услуг.

Когда те повиновались приказу, Эдуард Доррит, эсквайр, продолжил:

– Может, не лишним будет сообщить вам: хоть я отнюдь не питаю расположения к этим господам, по крайней мере к мистеру Гоуэну, они люди со связями, если это играет какую-нибудь роль.

– Огромную роль, смею сказать, – заметила великолепная лакировщица. – Если вы подразумеваете связи с влиятельными и важными людьми…

– Насчет этого судите сами, – сказал Эдуард Доррит, эсквайр. – Вы, вероятно, слыхали о знаменитом Мердле?

– О великом Мердле? – воскликнула миссис Дженераль.

– Именно, – сказал Эдуард Доррит, эсквайр. – Они знакомы с ним. Миссис Гоуэн – я разумею вдову, мать моего учтивого друга, – приятельница миссис Мердль, и я знаю, что эти двое тоже знакомы с ней.

– Если так, то более веского ручательства нельзя и придумать, – сказала миссис Дженераль, обращаясь к мистеру Дорриту и в то же время вознося ввысь свои перчатки и наклоняя голову, точно поклоняясь какому-нибудь божеству.

– Я бы желал спросить моего сына из… кха… чистого любопытства, – сказал мистер Доррит совершенно другим тоном, – откуда он получил эти… хм… своевременные сведения.

– Это очень простая история, сэр, – ответил Эдуард Доррит, эсквайр, – сейчас я вам объясню. Во-первых, миссис Мердль – та самая дама, с которой вы объяснялись в… как это место…

– В Мартиньи, – подсказала Фанни с невыразимо томным видом.

– Мартиньи, – подтвердил брат, подмигивая сестре, которая в ответ на это сделала большие глаза, потом засмеялась и покраснела.

– Как же это, Эдуард, – сказал мистер Доррит, – ты говорил мне, что фамилия джентльмена, с которым ты объяснялся… кха… Спарклер. Ты еще показывал мне карточку. Хм… Спарклер.

– Без сомнения, отец; но из этого не следует, что его мать носит ту же фамилию. Он ее сын от первого мужа. Теперь она в Риме, где мы, по всей вероятности, познакомимся с ней поближе, так как вы решили провести там зиму. Спарклер только что приехал сюда. Я вчера провел с ним вечер в одной компании. Он, в сущности, славный малый, только слишком уж носится со своей несчастной страстью к одной молодой девице, в которую врезался по уши. – Тут Эдуард Доррит, эсквайр, направил свой монокль на мисс Фанни. – Мы сравнивали вчера наши путевые заметки, и я получил от самого Спарклера те сведения, которые сообщил вам.

Тут он умолк окончательно, продолжая смотреть в монокль на мисс Фанни, с трудом удерживая стеклышко в глазу и пытаясь изобразить необычайно тонкую улыбку, что отнюдь не украшало его физиономии.

– Если обстоятельства таковы, – сказал мистер Доррит, – то я полагаю, что ни миссис Дженераль, ни я не можем иметь ничего против… скорее выскажемся за удовлетворение твоего желания, Эми. Надеюсь, я могу усматривать в этом… кха… желании, – добавил с видом всепрощения и ободрения, – доброе предзнаменование. С такими людьми следует знакомиться. Мистер Мердль пользуется… кха… всемирной славой. Предприятия мистера Мердля грандиозны. Они приносят ему такие громадные суммы, что считаются… хм… национальными доходами. Мистер Мердль – герой нашего времени, его имя – имя века. Прошу тебя засвидетельствовать от моего имени почтение мистеру и миссис Гоуэн, так как мы… кха… не упустим их из виду.

Эта великолепная резолюция решила вопрос. Никто не заметил, что дядя оттолкнул от себя тарелку и забыл о завтраке, но на него вообще никто не обращал внимания, кроме Крошки Доррит. Лакеев снова позвали, и завтрак кончился своим порядком. Миссис Дженераль встала из-за стола и ушла. Крошка Доррит встала из-за стола и ушла. Эдуард и Фанни перешептывались через стол, мистер Доррит доедал винные ягоды, читая французскую газету, как вдруг дядя привлек внимание всех троих, поднявшись со стула, ударив кулаком по столу и воскликнув:

– Брат, я протестую!

Если б он произнес заклинание на неведомом языке и вызвал духа, его слушатели изумились бы не более, чем теперь. Газета выпала из рук мистера Доррита; он окаменел с винной ягодой на полдороге ко рту.

– Брат, – продолжил старик, и удивительная энергия звучала в его дрожащем голосе, – я протестую! Я люблю тебя; ты знаешь, как я люблю тебя. В эти долгие годы я ни разу не изменил тебе даже помышлением. Я слаб, но ударил бы человека, который вздумал бы дурно отзываться о тебе. Но, брат, брат, брат, против этого я протестую!

Странно было видеть такой порыв вдохновения в этом дряхлом старике. Глаза его загорелись, седые волосы поднялись дыбом, и на лице отпечатлелись следы воли, покинувшей его четверть века назад, в энергичных жестах руки чувствовалось воодушевление.

– Дорогой Фредерик, – пролепетал мистер Доррит, – что такое? Что случилось?

– Как ты смеешь? – продолжил старик, обращаясь к Фанни. – Или у тебя нет памяти? Или у тебя нет сердца?

– Дядя, – воскликнула испуганная Фанни, заливаясь слезами, – за что вы нападаете на меня так жестоко? Что я сделала?

– Что сделала? – повторил старик, указывая на стул ее сестры. – Где твой нежный бесценный друг? Где твой верный хранитель? Где та, которая была для тебя больше чем матерью? Как ты смеешь возноситься над той, которая была для тебя всем? Стыдись, неблагодарная девушка, стыдись!

– Я люблю Эми, – сказала Фанни, рыдая и всхлипывая, – как свою жизнь и больше жизни. Я не заслужила такого обращения. Я так благодарна Эми, я так люблю Эми, как только может любить человек. Лучше бы мне умереть. Меня никогда не оскорбляли так жестоко – и только за то, что я дорожу фамильным достоинством.

– К черту фамильное достоинство! – крикнул старик, дрожа от гнева и негодования. – Брат, я протестую против гордости! Я протестую против неблагодарности! Я протестую против каждого из нас, кто, зная все, что мы знаем, и испытав все, что мы испытали, вздумает выступить с претензиями, которые хоть на ноту роняют Эми, хоть на минуту причиняют ей огорчение! Этого довольно, чтоб признать подобные претензии низкими. Они навлекут на нас кару божью. Брат, я протестую против них перед лицом Господа!

Рука его поднялась над головой и опустилась на стол, как молот кузнеца. После молчания, длившегося несколько минут, он снова впал в свое обычное состояние, подошел к брату, едва волоча ноги, как обычно, положил ему руку на плечо и сказал слабым голосом:

– Уильям, дорогой мой, я должен был высказать это. Прости меня, но я должен был высказать это.

Сгорбившись, как выходил из кельи Маршалси, он вышел из роскошного зала.

Все это время Фанни рыдала и всхлипывала. Эдуард сидел, разинув рот от изумления и вытаращив глаза. Мистер Доррит был крайне поражен и совершенно растерян. Первой нарушила молчание Фанни.

– Никогда, никогда, никогда со мной так не обращались! Так жестоко и несправедливо, так грубо и свирепо! Милая, добрая, ласковая крошка Эми, что бы она почувствовала, если б узнала, что меня так оскорбили из-за нее. Но я никогда не скажу ей об этом. Нет, я не скажу об этом моей доброй девочке!