– Я предвидел этот совет, сударыня, – сказал мистер Доррит, – но сомневался… кха… могу ли я… хм… вмешиваться…

– В мою область, мистер Доррит? – сказала миссис Дженераль с любезной улыбкой. – Пожалуйста, не стесняйтесь!

– В таком случае, с вашего позволения, сударыня, – заключил мистер Доррит, протягивая руку к колокольчику, – я сейчас же пошлю за ней.

– Угодно ли мистеру Дорриту, чтобы я осталась?

– Если вы свободны, то, может быть, не откажетесь уделить минуты две…

– К вашим услугам.

Итак, мистер Тинклер, камердинер, получил инструкцию отыскать горничную мисс Эми и передать приказ, что мистер Доррит просит дочь к себе. Возлагая это поручение на Тинклера, мистер Доррит сурово взглянул на него и столь же суровым взглядом проводил до дверей, как бы подозревая, нет ли у того на уме чего-нибудь предосудительного для фамильного достоинства, не слыхал ли он чего-нибудь о Маршалси еще до поступления к мистеру Дорриту, или какой-нибудь шуточки тамошнего изобретения и не вспоминает ли о ней с насмешкой в эту самую минуту. Если бы мистер Тинклер улыбнулся, хотя бы самой легкой и невинной улыбкой, мистер Доррит увидел бы в этой улыбке подтверждение своих подозрений и так бы и умер с этим убеждением. Но, к счастью для Тинклера, он был человек серьезный, сдержанный, так что благополучно избежал грозившей ему опасности. Когда же он вернулся (причем мистер Доррит снова уставился на него) и доложил о мисс Эми таким тоном, словно она пришла на похороны, у мистера Доррита даже мелькнула смутная мысль, что его камердинер – порядочный малый, воспитанный в правилах благочестия вдовицей-матерью.

– Эми, – сказал мистер Доррит, – я только что говорил о тебе с миссис Дженераль. Мы оба пришли к заключению, что ты чувствуешь себя как будто среди чужих людей. Кха… почему это?

Пауза.

– Я думаю, отец, потому, что мне трудно привыкнуть так скоро.

– «Папа» – более подходящая форма обращения, – заметила миссис Дженераль. – «Отец» – это довольно вульгарно, душа моя. Кроме того, слово «папа» придает изящную форму губам. «Папа», «помидор», «птица», «персики» и «призмы» – прекрасные слова для губ, особенно «персики» и «призмы». Было бы очень полезно, в смысле образования хороших манер, если бы вы время от времени, в гостях или, например, входя в комнату, повторяли про себя: «папа», «помидор», «птица», «персики» и «призмы».

– Пожалуйста, дитя мое, – сказал мистер Доррит, – исполняй… хм… наставления миссис Дженераль.

Бедная Крошка Доррит, растерянно взглянув на эту знаменитую лакировщицу, обещала постараться.

– Ты говоришь, Эми, – продолжил мистер Доррит, – что не успела привыкнуть. К чему привыкнуть?

Снова пауза.

– Привыкнуть к новой для меня жизни – я только это хотела сказать, – ответила Крошка Доррит, посмотрев любящими глазами на отца, которого чуть было не назвала птицей, даже персиком и призмой – в своем желании угодить миссис Дженераль ради его удовольствия.

Мистер Доррит нахмурился, не обнаружив никакого удовольствия.

– Эми, – сказал он, – признаюсь, мне кажется, времени у тебя было довольно, чтобы привыкнуть. Кха… ты удивляешь меня, ты огорчаешь меня. Фанни справилась с этими маленькими затруднениями, почему же… хм… ты не можешь справиться?

– Я надеюсь скоро справиться с ними, – сказала Крошка Доррит.

– Я тоже надеюсь, – произнес отец. – Я… кха… от всего сердца надеюсь на это, Эми. Я послал за тобой, имея в виду сказать… хм… серьезно сказать тебе в присутствии миссис Дженераль, которой мы все так много обязаны за ее любезное согласие присутствовать среди нас… кха… как в этом, так и в других случаях, – миссис Дженераль закрыла глаза, – что я… кха… хм… недоволен тобой. Ты заставляешь миссис Дженераль брать на себя неблагодарную задачу. Ты… кха… ставишь меня в крайне затруднительное положение. Ты всегда была (как я говорил и миссис Дженераль) моей любимицей, я всегда был тебе… хм… другом и товарищем; взамен этого я прошу… я… кха… прошу тебя применяться… хм… к обстоятельствам и поступать соответственно твоему… твоему положению.

Мистер Доррит путался более обыкновенного, так как был крайне взволнован и старался выражаться внушительнее.

– Прошу тебя, – повторил он, – иметь в виду мои слова и сделать над собой серьезное усилие вести себя соответственно своему положению и ожиданиям – моим и миссис Дженераль.

Услышав свою фамилию, эта леди снова закрыла глаза, затем, медленно открывая их и вставая, произнесла:

– Если мисс Доррит приложит старание со своей стороны и примет небольшую помощь с моей во всем, что касается элегантных манер, то у мистера Доррита не будет поводов к дальнейшему беспокойству. Пользуюсь этим случаем, дабы заметить, в виде примера, относящегося к затронутой нами теме, что молодой девушке вряд ли прилично смотреть на уличных бродяг с тем вниманием, какого удостаивает их мой милый юный друг. Их вовсе не следует замечать. Вообще замечать что-либо неприятное не следует. Помимо того что это несовместимо с изящным видом равнодушия – первым признаком хорошего воспитания, – подобная привычка вряд ли уживается с утонченностью ума. Истинно утонченный ум как бы не подозревает о существовании чего-либо, кроме приличного, благопристойного и приятного.

Высказав эти возвышенные мысли, миссис Дженераль церемонно поклонилась и выплыла из комнаты с выражением губ, напоминавшим о персиках и призмах.

До сих пор, говорила ли она или молчала, лицо Крошки Доррит сохраняло выражение серьезного спокойствия и глаза ее смотрели с любовью. До сих пор лицо ее не омрачалось: разве на мгновение, но теперь, когда она осталась наедине с отцом, пальцы ее задвигались и на лице появилось выражение подавленного волнения.

Не за себя. Быть может, она чувствовала себя оскорбленной, но не заботилась о себе. Ее мысли, как всегда, обращались к нему. Смутное подозрение, угнетавшее ее с тех пор, как они разбогатели: подозрение – что она не увидит его таким, каким он был до заключения в тюрьму, – приняло теперь определенную форму. Она чувствовала в том, что он сейчас говорил ей, и вообще в его отношении к ней знакомую тень стены Маршалси. Она приняла новую форму, но это была старая мрачная тень тюремной стены. Неохотно, с горьким изумлением, но она должна была сознаться, что не в силах совладать с опасением, превращавшимся в уверенность – уверенность, что никакие годы не сгладят четверти века жизни в тюрьме. Она не порицала, не упрекала его, но безграничная жалость и скорбь охватили ее сердце.

Вот почему, хотя он сидел перед ней на диване, в ярком свете лучезарного итальянского дня, в великолепном дворце волшебного города, она видела его по-прежнему в знакомой сумрачной келье Маршалси, и ей хотелось подсесть поближе к нему, приласкать его, быть по-прежнему его другом и опорой. Если он угадал ее мысли, то, очевидно, они не гармонировали с его взглядами на этот счет. Беспокойно поерзав на диване, он встал и принялся расхаживать по комнате с самым недовольным видом.

– Может быть, вы хотите сказать мне еще что-нибудь, дорогой отец?

– Нет-нет, больше ничего.

– Мне очень грустно, что вы недовольны мной, милый отец. Я надеюсь, что у вас не будет больше причин для недовольства. Я постараюсь примениться к этой обстановке, старалась и раньше, но знаю, что безуспешно.

– Эми, – сказал он, круто повернувшись к ней, – ты… кха… постоянно оскорбляешь меня.

– Оскорбляю вас, отец! Я!?

– Есть… хм… известная тема, – продолжил мистер Доррит, блуждая глазами по комнате, но ни разу не остановив взгляда на внимательном, взволнованном и покорном личике, – мучительная тема, целый ряд событий, которую я желал бы… кха… совершенно вычеркнуть из моей памяти. Твоя сестра, упрекавшая тебя в моем присутствии, понимает это; твой брат понимает это; всякий… кха… хм… деликатный и чуткий человек понимает это, кроме… кха… мне грустно говорить это… кроме тебя, Эми. Ты, Эми… хм… ты одна и только ты… постоянно напоминаешь мне об этом, хотя и не словами.