– Это делается регулярно в известное время года, если не ошибаюсь?

– Мсье не ошибается.

– И эти сборы никогда не производятся без собаки. Собака играет очень важную роль.

– И в этом отношении мсье совершенно прав. Собака играет очень важную роль. Все интересуются этой собакой. Она пользуется громкой славой; быть может, и вы, мадемуазель, слышали о ней?

Мадемуазель не торопилась ответить на этот вопрос, как будто еще не вполне освоилась с французским языком. Впрочем, миссис Дженераль ответила за нее утвердительно.

– Спросите, много ли людей она спасла, – сказал ей по-английски молодой человек, имевший столкновение с художником.

Монах не нуждался в переводе и тотчас ответил по-французски:

– Ни одного.

– Почему? – спросил тот же молодой человек.

– Что прикажете делать, – ответил хозяин спокойно. – Доставьте ей случай, и она, без сомнения, им воспользуется. Например, я убежден, – прибавил он с улыбкой, передавая гостям нарезанную телятину, – что, если бы вы доставили ей случай, она с величайшей охотой исполнила бы свой долг.

Художник засмеялся. Вкрадчивый путешественник (который обнаружил очень предусмотрительную заботливость о размерах своей порции ужина), отерев кусочком хлеба капли вина, повисшие на его усах, вмешался в разговор:

– Для туристов теперь уже позднее время года, не правда ли, отец мой?

– Да, позднее. Еще две-три недели – и мы останемся одни с зимними вьюгами.

– И тогда, – продолжил вкрадчивый путешественник, – наступит время для откапывания собаками занесенных снегом детей, как это рисуют на картинках?

– Виноват, – сказал хозяин, не поняв намека, – как это – для откапывания собаками занесенных снегом детей, как это рисуют на картинках?

Художник вмешался в разговор, не дав ответить своему спутнику.

– Разве вы не знаете, – холодно спросил он, обращаясь к нему через стол, – что зимой сюда заглядывают только контрабандисты?

– Святые небеса! Нет, в первый раз слышу.

– Я полагаю, что это так. А так как они хорошо знают признаки погоды, то доставляют очень мало работы собакам, которые постепенно вымирают, хотя у них здесь хороший приют. Детей же своих контрабандисты, насколько мне известно, оставляют дома. Но какая грандиозная идея! – воскликнул он с неожиданным пафосом. – Великолепная идея! Прекраснейшая идея в мире, способная вызвать слезы на глаза человека, клянусь Юпитером!

Сказав это, он спокойно принялся за свою телятину. Какая-то насмешливая непоследовательность этой речи производила довольно неприятное впечатление, хотя манеры путешественника отличались изяществом, наружность – привлекательностью, а ирония была замаскирована так ловко и голос звучал так просто и непринужденно, что человеку, не вполне освоившемуся с английским языком, трудно было понять насмешку или, даже поняв, найти повод к обиде. Покончив с телятиной среди общего молчания, оратор снова обратился к своему другу.

– Взгляните, – сказал он тем же тоном, – на этого джентльмена, нашего хозяина, который так юн и тем не менее так изящен и с таким скромным достоинством, с такой чисто придворной вежливостью выполняет обязанности хозяина. Просто королевские манеры! Поезжайте на обед к лорд-мэру в Лондоне (если удастся получить приглашение) – вы не встретите там ничего подобного. Этот милый человек с прекраснейшими чертами лица, какие мне только случалось видеть – истинной находкой для художника, – бросает свою трудовую жизнь и забирается не знаю на сколько футов высоты над уровнем моря с единственной целью (исключая удовольствие, которое может доставить ему самому роскошная трапеза) угощать таких праздных бедняков, как мы с вами, предоставляя плату на нашу совесть. Какая высокая жертва! Неужели она не тронет нас? Неужели мы станем говорить с пренебрежением об этом месте только потому, что умнейшие из собак с деревянными фляжками на шее не приносят в течение восьми или девяти месяцев в году интересных путников, спасенных от гибели? Нет. Благословим это учреждение! Великое учреждение, славное учреждение!

Грудь седовласого господина, предводителя большой партии, вздымалась, точно протестуя против причисления ее обладателя к праздным беднякам. Как только художник замолчал, он заговорил с большим достоинством, как человек, привыкший руководить обществом и только на минуту забывший о своей обязанности.

Он с важностью заметил хозяину, что зимой, должно быть, скучно жить в этом месте.

Хозяин ответил, что действительно жизнь здесь страдает некоторым однообразием. Трудно дышать разреженным воздухом, холод жестокий. Нужно быть молодым и здоровым, чтобы выносить эту жизнь, но, обладая молодостью и здоровьем, он с Божьей помощью…

– Да-да, конечно. Но жизнь в заточении? – сказал седовласый господин.

– Очень часто выдаются дни даже при дурной погоде, когда можно выходить на прогулку. Зимой монахи прокапывают тропинки в снегу и пользуются ими для прогулок.

– Но пространство? – настаивал седовласый джентльмен. – Такое тесное, такое… кха… ограниченное пространство!

– Мсье, быть может, не знает, что мы посещаем зимой убежища и прокладываем к ним дорожки.

Мсье все-таки настаивал, что, с другой стороны, пространство так… кха… хм… ограничено. Мало того – вечно одно и то же, вечно одно и то же.

Хозяин, слегка улыбнувшись и пожав плечами, заметил:

– Это правда, но почти всякую вещь можно рассматривать с различных точек зрения. Он и мсье, очевидно, смотрят на эту однообразную жизнь не с одинаковой точки зрения. Мсье не привык жить в заточении.

– Я… кха… да, разумеется, – ответил седовласый господин. Казалось, этот аргумент поразил его как обухом по голове.

– Мсье в качестве англичанина-туриста пользуется всеми средствами, которые могут сделать путешествие приятным; без сомнения, обладает состоянием, экипажами, слугами…

– Конечно, конечно, без сомнения, – подтвердил седовласый господин.

– Мсье, конечно, не может представить себя в положении человека, для которого нет выбора, который не может сказать себе: завтра я отправлюсь туда-то, а послезавтра – туда-то, перейду эту преграду, расширю эти пределы. Мсье вряд ли может представить себе, до чего дух способен приспособляться к обстоятельствам в силу необходимости.

– Вы правы, – сказал мсье. – Мы… кха… оставим эту тему. Вы… хм… без сомнения, совершенно правы. Не будем больше говорить об этом.

Ужин в это время кончился; мсье встал из-за стола и вернулся к своему прежнему месту у огня. Так как было холодно, то и другие гости вернулись на прежние места перед камином, чтобы хорошенько погреться, прежде чем лечь спать. Хозяин поклонился гостям, пожелал спокойной ночи и ушел. Но сначала вкрадчивый путешественник спросил его, нельзя ли им получить теплого вина, и, когда хозяин ответил утвердительно и вскоре затем прислал вино, путешественник, сидевший как раз перед камином, в центре группы, принялся угощать остальных.

В это время младшая из двух девушек, молчаливо сидевшая в своем темном уголке (комната освещалась главным образом камином, потому что лампа дымила и чуть мерцала), незаметно выскользнула из комнаты. Тихонько затворив за собой дверь, она остановилась в нерешительности, но после некоторого колебания, какую дорогу выбрать в лабиринте коридоров, пробралась в угловую комнату главной галлереи, где собрались за ужином слуги. Тут ей дали лампу и указали, как пройти в комнату заболевшей леди.

Комната выходила на большую лестницу на верхнем этаже. В голых белых стенах виднелись местами железные решетки, так что в общем здание производило на нее впечатление тюрьмы. Полукруглая дверь в комнату или келью больной была приотворена. Постучав раза два или три и не получив ответа, она тихонько отворила ее и заглянула в комнату.

Леди лежала с закрытыми глазами на постели, укутанная одеялами и пледами, которыми накрыли ее, когда она очнулась от обморока. Тусклый ночник в глубокой нише окна слабо освещал комнату. Посетительница робко подошла к кровати и шепнула чуть слышно: