– Наверное, придется… – Тихонов продемонстрировал отсутствие энтузиазма по поводу предстоящей работы в контрразведывательном сопровождении такой разношерстной организации как ИМЭМО. Самая уязвимая для вербовки публика там работает – частые поездки за границу, чеки, шмотки, соблазны, апломб. При этом довольно обширные знания, секретность…

– И чем я могу быть полезен?

– Вы человек наблюдательный. Меня интересуют подводные течения в институте. Атмосфера. Может, вы охарактеризовали бы некоторых сотрудников, с которыми работали и которые до сих пор трудятся в институте?

– Да я с удовольствием. Но уже не так много помню. Я проработал там года четыре-пять. Потом, извините, сел, – он развел руками, и в его голосе прозвучал укор. – Меня выпустили по УДО, а так бы… ведь семь лет присудили.

Говорил Кондратюк практически без акцента, хотя, если судить по отчетам контрразведчиков, работавших с ним сразу по приезду из Америки, тогда он говорил плоховато. Русский не забыл, но английский акцент неистребимо пристал к нему. Зато после отсидки Анатолий Павлович не только почти избавился от акцента, но и обогатил свою лексику русским народным. По делу и без пересыпал речь солеными словечками.

Тихонов промолчал и подлил ему вина.

– В ИМЭМО, в мою бытность там, очень активно начали работать с англичанами. Готовили договора по атомному машиностроению и в химической отрасли. Это, так сказать, были зоны моей ответственности. СССР и Великобритания работали над… – Кондратюк призадумался, – порядка сорока различных тем разрабатывали, и не только с нашим институтом. Довольно часто их делегации к нам приезжали. Меня подключали к переговорам и в качестве специалиста, и в качестве переводчика.

– Это очень любопытно. Вы могли бы нам здорово помочь. Но нам с вами придется встретиться еще не раз.

– Я с радостью. У меня много свободного времени. Я – пенсионер. Хотя звучит смешно. Я еще полон сил и энергии. Мог бы быть вам более полезен.

– Посмотрим, возможно, что и правда мы сделаем наше сотрудничество максимально плодотворным. И для вас, и для нас. – Он подкинул Кракену «приманку»-надежду на оперативное сотрудничество.

Анатолий Павлович явно рвался в бой и хотел тряхнуть стариной, если за этим не стояло нечто большее. Например, желание втереться в доверие к молодому, наверняка неопытному сотруднику госбезопасности, так удачно и неожиданно свалившемуся ему на голову. Можно тянуть из чекиста информацию по крупицам, по оговоркам и, чем черт не шутит, завербовать его – Тихонова.

«Хорошо бы попытался, – размечтался Сергей. – Тогда он себя и выдаст. Но это было бы слишком просто. Опытный нелегал, отсидевший в тюрьме, вряд ли так легко себя выдаст. Станет присматриваться ко мне долго и настойчиво. Будет прощупывать. Я его, он – меня. Если он и проколется, только в силу возраста. Впрочем, он чертовски бодрый, совсем еще не старик. Фору многим даст».

Тихонов недавно вычитал в толстом журнале, что аргентинское танго в начале девятнадцатого века танцевали мужчины в паре. Ему невольно пришло на ум, что с Кондратюком тоже придется танцевать, совершенствуясь в процессе…

Анатолий Павлович подался вперед и сказал тихо:

– Я владею навыками конспирации.

– Не сомневаюсь, – серьезно откликнулся Сергей. – Но нам скорее понадобится ваш безупречный английский язык и манеры иностранца, чем навыки разведчика. – Тихонов намеренно не назвал его шпионом. – Мы не станем вами рисковать.

– Ну пощекотать нервы порой бывает приятно. Бодрит, знаете ли! – Он рассмеялся. Щеки у него раскраснелись от вина и от интригующего разговора.

– Вы ведь давно уже в Союзе? – Сергей решил отойти от темы сотрудничества, чтобы Кракен понадежнее заглотил приманку. – Уже привыкли к нашей жизни?

– Да уж, в полной мере. – Кондратюк скомкал салфетку, и было понятно, что несколько лет заключения для него не прошли даром. Обиду все-таки затаил. – Уже здесь, на Родине, – с нажимом уточнил он, – двадцать лет, даже чуть больше.

– Это я к тому, что акцент у вас все же сохраняется. А вы только английским так хорошо владеете или я могу рассчитывать на большее?

– Разве вы не видели мою анкету? – чуть приподнял брови Анатолий Павлович.

– Вы, наверное, догадываетесь, как у нас коллеги «любят» делиться информацией, – развел руками Сергей.

– Я неплохо знаю немецкий.

– Sie kennen die deutsche Sprache? Stellen sie sich vor, auch ich spreche deutsch![2]

– Haben Sie eine gute Aussprache. Ich unterrichtete die Sprache in der Schule. Designt Sprache bereits in Deutschland.[3]

– Wie kamen sie nach Deutschland[4]? – не удержавшись, спросил Тихонов, хотя это противоречило той линии поведения, которую он выбрал для себя, когда собирался на встречу с Кракеном. Его изумила легкость, с какой говорил по-немецки собеседник. – Nach seinem Willen[5]?

– Ну как вам сказать? Не совсем по своей, – эта тема ему явно не понравилась, и он перешел на русский. – Я просто хотел учиться. Разве это предосудительно? А во время войны я был и вовсе подростком. Прошло почти полвека. Я уже мало что помню. Скитался, голодал…

– К счастью, я родился после войны, – сочувственно кивнул Сергей. – Вы говорите как настоящий немец. Вот только не пойму, какой у вас диалект. Так и не научился их распознавать.

– Да я тоже, – отмахнулся Анатолий Павлович. – Учился в Германии недолго в университете.

– В самом деле? В каком же?

– Да совсем недолго, – отмахнулся Кондратюк, избежав прямого ответа. – Я считаю, что полноценное образование получил только в Штатах. В университете Нэшвилла на химфаке. Образование там, я вам скажу, в большей степени практическое, чем академическое. Огромные лаборатории, оборудование по последнему слову техники, свобода доступа к реактивам.

По-видимому, Анатолий Павлович сел на любимого конька. И до конца ужина, не останавливаясь, расписывал преимущества образования за границей, рассказывал, как едва не подорвал лабораторию в университете своими экспериментами, которые легли в основу его дальнейших разработок в области твердого ракетного топлива. Его чуть не выгнали из университета и тем не менее после химфака пригласили работать в один из научных центров США, занимавшийся ракетно-ядерными исследованиями, имеющий непосредственное отношение к министерству обороны.

Тихонов заказал чай и гозинаки на сладкое, размышляя, каким образом юный беженец из Советского Союза смог поступить в университет в Германии, о котором Анатолий Павлович мельком обмолвился? Как затем перебрался в Штаты, выучился там на химика и с учетом нешуточных проверок, проводимых в подобных заведениях, попал в научный центр оборонного ведомства? Видимо, перед Сергеем сейчас сидел гений. Но тогда почему его исследования привели советских ученых в глухой тупик?..

Собеседником Кондратюк оказался интересным, и Тихонову при всей его начитанности порой не так просто было поддерживать разговор с ним на уровне. Он все же относил себя более к гуманитариям, к лирикам, чем к физикам. Приходилось поднапрячь извилины. Однако оба они остались довольны совместно проведенным вечером. Каждый по своим причинам. Установление первого контакта прошло даже активнее и продуктивнее, чем рассчитывал Сергей.

Они распрощались у метро, договорившись встретиться в скором времени.

Уже полупустые вагоны метро неслись по черным тоннелям с большой скоростью, словно и они спешили по домам – в пропахшие машинным маслом теплые депо. По полу катался пустой бумажный стаканчик из-под фруктово-ягодного мороженого за девять копеек, вгоняя Сергея в задумчивое, почти медитативное состояние.

Тихонов отключил диктофон еще в «Арагви», но разговор и так, фраза за фразой, слово за словом, прокручивался в его голове. Встреча оставила двоякое впечатление. Сергей прислушивался к себе и пытался понять, что перевешивает – симпатия к Кондратюку – человеку умному, дерзкому, не воспринявшему «урок» отсидки и разговаривавшему слишком смело с сотрудником госбезопасности? Или все же неприязнь, возникшая после слов Анатолия Павловича о его добровольном уходе на Запад с немцами?