Дождь прошел, пока Тихонов сидел в ресторане с Кондратюком. Воздух стал пронзительно свежим, и Сергей решил пройтись до дома пешком, выйдя из метро.

Свет фонарей, отраженный в лужах, словно растопленное масло, расплылся по асфальту и дрожал вместе с поверхностью луж от легкого ветерка. Под козырьком подъезда пели под гитару мальчишки ломающимися гнусавыми подростковыми голосами. Ежась, подняв воротник пиджака, Тихонов уже в лифте никак не мог согреться. Прислонился затылком к пластиковой панели лифтовой кабины, пока лифт сонно взбирался на восьмой этаж, и думал, что было бы теперь с Россией, если бы во время войны все молодые парни вот так, как Кондратюк, стремились «учиться»? Наверное, пацаны во дворе пели бы сейчас по-немецки.

– По-немецки, – повторил вслух Сергей и подумал: «Какой же все-таки у Кондратюка диалект? Что-то в этом есть».

Утром, первым делом отчитавшись по вчерашнему мероприятию, Тихонов попросил в техническом управлении, чтобы вчерашний коротенький диалог на немецком перезаписали на отдельную кассету. Он поехал в МГИМО на проспект Вернадского, куда два года назад переехал институт. К ректору Ричарду Овинникову не попал, на месте застал проректора по науке. Тот, вникнув в суть проблемы, вызвал к себе в кабинет одного из старейших преподавателей немецкого.

В сером в полоску костюме-тройке профессор Станислав Михайлович выглядел импозантно. Он слегка приподнял седую косматую бровь, узнав, из какого ведомства гость.

– И чем же могу помочь, молодой человек? – он жестом предложил сесть.

Проректор деликатно удалился, оставив их в своем кабинете.

– Вот послушайте. – Тихонов положил на полированную поверхность стола диктофон и нажал клавишу.

Станислав Михайлович склонил набок лысоватую голову, увенчанную пучками седых волос на затылке и над ушами. Запись быстро закончилась.

– Я так понимаю, вам не перевод нужен этого незатейливого диалога? А что тогда? Один из них, – он ткнул пальцем в сторону диктофона, – русский, второй, похоже, немец из Саксонии.

Тихонов чувствовал себя восторженным зрителем в цирке, перед которым бескровно распиливают живую женщину.

– Который из них русский? – все же уточнил Сергей.

– Кто первым заговорил, тот русский, – после паузы ответил профессор.

– Почему вы считаете, что второй – немец? По каким признакам вы так решили?

Улыбнувшись снисходительно, Станислав Михайлович положил руки на стол, переплел пальцы, собираясь с мыслями.

– Вы знаете, что такое кокни?

– Ну это в Англии, жители Лондона, не слишком богатые и не слишком интеллектуальные. Они разговаривают на своем диалекте – кокни.

– Да, – оживился профессор, понимая, что перед ним не полный профан. – Это не совсем правомерное сравнение. Но все же… Саксонский в Германии высмеивают так же, как кокни в Великобритании, где его иногда называют мокни, пародируя в юмористических передачах. Верхнесаксонский принадлежит к средневерхненемецкому. Ошибиться невозможно. Они смягчают твердые согласные, говорят слегка нараспев – тянут гласные. Мягким «э» стараются заменить все гласные. Звонко произносят «к», «т» и «п». Включите еще раз, пожалуйста.

Станислав Михайлович смешно оттопырил край уха двумя пальцами, вслушиваясь.

– У меня ощущение, что этот человек первоначально говорил на Hochdeutsch – классическом немецком, литературном. Возможно, родился в одном городе, а в подростковом возрасте переехал в Саксонию.

– А как вы определили, что он раньше говорил иначе?

– У саксонцев манера недоговаривать половину предложения, дополняя остальное мимикой. А этот человек строит предложения правильно, академически. Впрочем, может быть все по-другому. Он родился в Саксонии, но получил образование в других районах Германии и стал говорить более классически, однако скрыть языковое происхождение ему сложно.

– А конкретнее вы могли бы сказать? Саксония – это ведь не один город. Если человек утверждает, что он учился в университете, какой вы могли бы назвать с учетом его лингвистических особенностей?

– Ну это сложнее. Если принять во внимание, что он учился в Саксонии и упоминал именно университет, то, скорее всего, Лейпцигский.

Тихонов покачал головой. Вряд ли речь шла о Лейпциге, ведь в 1949 году этот город оказался в ГДР. А оттуда попасть в США у Кондратюка уже не получилось бы. Правда, он мог уехать из Германии до разделения, что соответствует его анкете. Анатолий Павлович писал, что перебрался в Штаты в 1947 году.

– Кстати, – вывел его из задумчивости профессор, – Вальтер Ульбрихт[6] так и не избавился от саксонского диалекта.

– Станислав Михайлович, вы мне здорово помогли. Но я ведь формалист по долгу службы. Вы не могли бы перенести на бумагу этот диалог, добавив ваши комментарии и компетентное заключение? Но только по второму говорящему. Первого не надо комментировать. Боюсь, что в данном случае ваши комментарии будут нелестными для меня.

– Ах, это вы! То-то голос показался мне знакомым, – пряча улыбку, опустил голову профессор.

– Что, мой немецкий так плох?

– Вовсе нет, – довольно искренне ответил преподаватель. – Вас, насколько я знаю, хорошо учат. Позвольте, – он указал на стопку чистых листов, лежащих рядом с Тихоновым на углу стола, – я напишу вам справочку. А для наглядности дам некоторые слова, произнесенные вашим собеседником, в транскрипции.

– И подпишитесь, пожалуйста, с вашими учеными степенями, регалиями, – смущенно попросил Тихонов.

– Можно печать у секретаря шлепнуть, – подсказал профессор сочувственно, не иронизируя, а догадываясь, что каждая бумажка для чекистов должна иметь серьезный фундамент, чтобы делать на ее основе выводы, которые порой приводят некоторых индивидуумов к расстрельной статье.

С подписанной профессором бумагой в папке Тихонов чувствовал себя увереннее. Уже что-то! Можно обосновать руководству свое стремление поехать в командировку во Львов. Сергей предвидел отказ и собирался отстаивать свою позицию.

По дороге на Лубянку он купил пломбир за сорок восемь копеек и два больших бублика. Сегодня солнце припекало после вчерашнего дождя, и хотелось перекусить чем-нибудь полегче.

Трофимов достал из шкафа две тарелки, по-братски разделил брусок мороженого и с удовольствием принялся есть свою половину и румяный бублик с темно-коричневой коркой, присыпанный маком.

– Чай поставь, – с набитым ртом попросил он. – Что ты выходил? Смотрю, принес что-то в клювике.

– Читай, – Сергей положил перед ним справку от профессора и предостерег: – Не заляпай!

Николай скосил глаза на бумагу и прочел. Закинул руки за голову, дожевывая бублик:

– А что встреча в целом?

Тихонов дал ему почитать свой отчет, напечатанный еще утром на шумной «Эрике». Ему было интересно услышать комментарии напарника. Николай порой отличался резкостью суждений и нетривиальным взглядом на вещи.

– Мне кажется, он у тебя вызвал симпатию, как и ты у него, – Трофимов пожал плечами. – И несмотря на это, ты уперся рогом, что он нелегал, раз побежал с утра пораньше в МГИМО. Что доказывает его знание немецкого? Он и по-английски шпарит так, как нам и не снилось. Сам посуди, он прожил в Германии как минимум года два, а то и три. В школе учил немецкий. Способный парень. Тем более если поучился в университете…

– Вот! – воскликнул Тихонов и засмеялся, потому что от его неожиданного возгласа Николай испуганно вздрогнул. – Ты себе можешь представить советского мальчишку в то время в нацистской Германии? Если он ушел добровольно, то от этого не стал бы героем для фашистов – не той расы и без документов, – Сергей покачал головой. – Потом он с поразительной легкостью перебрался в США. Там поступил в университет, уже владея английским языком, судя по всему.

– Думаешь, его завербовали еще тогда, в Германии? – задумавшись, спросил Николай. – Неужели еще BND?

– Нет, брат, тогда это могла быть только Организация Гелена. BND создали позже, в начале пятидесятых. В то время Кондратюк уже был в Штатах. ГеленОрг[7] финансировали американцы – это так. Вот тут и может быть связь. Но по времени все-таки нестыковка… – Сергей потер шею и поморщился. – Тут собака и зарыта. А у тебя какие новости?