Я читаю свою строчки — и хочется прям саму себя за косу дернуть, чтоб мозги на место встали. Ну какая шапка и шарф, Наташа? Какая борода?!

Но ответ приходит быстрее, чем я успеваю нажать «удалить у всех».

— Борода — это чтобы медведи принимали за своего, Белочка. — В его голосе слышна улыбка. Я прямо вижу, как он там, в своих горах, щурился, пока записывал это сообщение. — Спасибо за шапку и шарф, за подкасты про кактусы и котлеты. Серьезно. Это… странно. Но я ловлю себя на том, что жду вечер только ради этого.

В животе у меня расцветает целое поле одуванчиков — вот так сходу.

А еще через пару дней, когда я уже вовсю готовлюсь к предстоящей первосентябрьской линейке, Валерий присылает видео — первое за почти что два месяца наших переписок. Так он мне шлет красивые виды с гор, или на небо ночью — я это потом ставлю на заставку в телефоне, до следующей фотографии. Но сегодня прислал целое видео — и даже почти что с собой!

— Нашел на склоне, — это он про маленький пронзительно-синий цветок, лежащий как будто на камнях, где и трава не растет. Рядом кладет свою раскрытую ладонь, чтобы показать, насколько цветок на самом деле крохотный. А я все смотрю и смотрю на эту его руку — в складках грязь собралась, мозоли натертые, а все равно — так и тянет щекой потереться. Дура ты, Наташа! — Названия не знаю. Но он такой же упрямый, как твои спасенные кактусы. Вырос прямо из камня. Подумал, тебе понравится.

А мне так понравилось, что в носу щиплет.

Никто никогда не дарил мне цветы вот так — не дежурный букет на Первое сентября от благодарных родителей, а «подумал, тебе понравится» за пятьсот километров отсюда. И главное — Валерий его не сорвал! Сохранил маленькую упрямую жизнь на этих серых камнях.

Город встречает меня шумом, от которого закладывает уши. После двух месяцев в горах, где самые громкие звуки — это крики орлов или треск костра, столица кажется раскаленной духовкой, несмотря на нетипичные плюс шестнадцать в первый день весны. Обычно у нас до конца октября плюс тридцать — не меньше.

Я выхожу из вагона, вдыхая запах креозота и пыли, и, несмотря ни на что, уже начинаю снова скучать за горами. Возможно, сказывается уже сформировавшаяся привычка — сначала работал как проклятый, чтобы обеспечить себе нормальную жизнь, потом — втянулся и «нормальная жизнь» доме перестала так сильно впирать, потом — уже просто на автомате стал отмечать, что в квартире бываю реже, чем на выезде. Хотя моя сестра и пара друзей считают, что все дело в том, что я уже в том возрасте (тридцать пять лет, это какой такой возраст, блин?!), когда домой хочется возвращаться, когда там уют и пироги, а не доставка из ресторана. Хотя в чем проблема ресторанной еды — не понимаю. Не все же женщине у плиты убиваться, в самом деле. А мне после того, что готовят десять мужиков на высоте километра над уровнем моря, даже жареные камни в радость.

В башке у меня, если честно, туман — билетов не было, пришлось уговаривать проводника и трястись всю ночь в тамбуре. На плече сорокакилограммовый рюкзак, во рту еще ощущается пыль. По-хорошему, мне надо бы сначала поехать домой, залезть под ледяной душ, побриться и проспать сутки.

Но сегодня ведь первое сентября и трясся я в тамбуре только ради того, чтобы успеть.

Хотя все равно не успел — на часах уже почти девять, линейка, наверное, закончилась.

Белочка в одном из подкастов рассказала, что начало в восемь, что она волнуется, что это уже седьмое ее первое сентября, а ощущается как первое.

— С ума сошел, Валера, — бормочу себе под нос, проталкиваясь сквозь толпу на перроне. — Ты посмотри на себя — ты же людей пугаешь.

Я не брился два месяца. Моя футболка видела много чего, но вот чего она точно не видела, так это стирального порошка. Ботинки покрыты слоем рыжей глины, которую не возьмет ни одна щетка. Я похож на… да на кого угодно, но точно не на человека, который собирается врезаться всей своей тушей в маленькую жизнь одной рыжей училки.

Но ждать я правда не могу. Ковырялся в себе, пытаясь найти причину, почему не нужно переться к ней на линейку — и не придумал. И только вот сейчас, пока ношусь от одного цветочного к другому, пытаясь купить цветы, которых просто, блин, НЕТ, потому что родители раскупили все под чистую, до меня доходит, что я как бы не в курсе — а Наташу там случайно никакой мужик поздравлять не заявится? Никаких мужских имен в нашей переписке не проскальзывало ни разу, но мало ли… Я все время вспоминал ее лицо и с каждым днем она казалась мне какой-то неземной (несколько раз хотел обнаглеть и попросить фото, но так и не решился — первый раз в жизни так с женщиной спасовал, кстати). Так что, какое-то мужицкое тело, заинтересованное в ее внимании, у белочки вполне может быть. Но тогда это очень хреновое тело, раз даже не справилось с краном ее доме.

Хотя, кого я лечу? Сейчас же женщины любят этих… криптомилионеров всяких, те не сильно с гайками дружат.

Рядом с троллейбусной остановкой, откуда до Наташиной школы пять минут пешком, бабулька с цветим — у нее остались только огромные, наглые подсолнухи, перевязанные грубой бечевкой.

— Давай все, мать, — я сую ей смятую купюру, не считая сдачи.

Верчу цветы в руке, мысленно еще раз оценивая свой вид.

А может, ну его…? Ну выспись ты как человек, переоденься, в парикмахерскую сходи, в конце концов…

Но нет, прусь все равно.

Потому что хочу, наконец, закрыть мучающий меня которую неделю вопрос — какого цвета у нее глаза? Смешно: я знаю номер ее квартиры, все про ее чокнутую белку, даже кое-что про учеников, но не могу определиться с цветом ее глаз — воображение делает их то зелеными, то голубыми.

Школа встречает меня неприступным высоким забором. Охрана говорит, что вход на территорию разрешен только родителям, персоналу или если меня вызовет кто-то из сотрудников. Безопасность — это хорошо.

Ладно, где наша не пропадала.

Сворачиваю за угол, иду вдоль забора, пытаясь сквозь прутья рассмотреть рыжую макушку. Мне кажется, что это не сложно — с таким цветом волос она наверняка единственная на планете. Но попробуй же ты, когда я даже издалека еле барахтаюсь в этом море цветов, белых рубашек и детского визга. Кто-то врубает бодрый марш — и вся эта «река» начинает стекать в сторону центрального входа, куда мне без особого приглашения никак не попасть.

Я уже начинаю планировать стратегический план Б, как вдруг, вот так неожиданно, вижу ее.

И у меня сразу как-то очень по-мальчишески перехватывает дух, потому что сейчас это — Белочка, но какая-то совсем другая. Наташа стоит в окружении стайки детей, облепивших ее как воробьи — кормушку. На ней ослепительно белая блузка с красивым кружевными манжетами и острым воротничком, строгая черная юбка в пол. И вот так, блин, очень даже отлично видно, что талия у нее — узкая, бедра — сочные, аппетитные, а ноги — длинные. И коса еще эта, такая толстая и аккуратная, что как будто из сказки.

И выглядит во всем этом она как учительница из, прости меня господи, самых грешных фантазий. Такая вся милая и строгая одновременно.

«Наталья Николаевна» — повторяю в голове ее имя. Фамилию не знаю, поэтому пристраиваю рядом свою — Градова. Вот зачем и почему — не знаю, не анализирую, но ей идет.

Пока я на нее пялюсь, чувствуя, что ноги вросли в тротуарную плитку намертво, она улыбается, поправляет сначала галстук какому-то пацану в пиджаке как будто размера на три больше, потом — бант мелкой девчонке.

Мой рот начинает растягиваться в дурацкой улыбке, но… не судьба, потому что возле моей Белочки материализуется мужик в синем костюме.

Я замираю, вцепившись в прутья забора так сильно, что даже металл начинает жалобно поскрипывать.

Этому хлыщу лет примерно столько же, сколько и мне, только в руках не подсолнухи как будто с грядки, а солидный такой веник из красных роз — такой огромный, что даже этот «синий костюм» с трудом держит его двумя руками. А может просто он хилый такой? Ростом чуть выше Наташи, но лыбится как король.