— Что-то не так? Какие-то нарушения?

Поднимаю взгляд на коллегу, которая, очевидно, должна зайти в кабинет следующая. Светка Люпаева стоит рядом с дверью, напряжённо взглядываясь в моё лицо.

— Ты выглядишь расстроенной, — выносит она свой вердикт. — Плохие анализы?

— Нет, — тяжело и шумно выталкиваю воздух из лёгких, и с отчаянием произношу, — я абсолютно здорова.

Внимание всего коридора беременных и небеременных женщин снова приковывается ко мне.

Ну и плевать. Они-то не знают, о причине моих переживаний.

— Это ж хорошо, — хмыкает Светка.

— Ага. Наверное… — стараюсь как можно безразличнее пожать плечами, но вся моя собранность мигом теряется, как только я ловлю на себе взгляд Бурдаева.

На этот раз он идёт к лифту. Проходит мимо меня, отчего запах его духов врезается в нос и заполняет лёгкие.

И снова это дурацкое поведение! Смотрит и отводит взгляд!

Да к чёрту его!

Мысленно показываю ему средний палец, и пытаюсь не фиксировать внимание на том, что все присутствующие женщины в коридоре провожают Бурдаева взглядом.

Будет сделано

Сашка

Ну, хорошо, признаю, что он хорош.

Даже слишком, чтобы считать это законным.

Высокий, мускулистый, татуированный бог — это если описать в общих чертах.

Ещё и бороду отрастил. Небольшую и аккуратную. Ему идёт. В этом мне тоже приходится признаться.

И в нашем отделении хирургии каждая медсестра и каждый врач женского пола считает его мечтой всех мечт. Порой я устаю слушать восторженные возгласы и тихие вздохи, пускающих на него слюни дам.

Вот и сейчас, стоит мне подняться в сестринскую, я становлюсь свидетелем влажных взглядов, оценивающих задницу Бурдаева.

Конечно, я тоже смотрю на его задницу. А куда мне ещё смотреть, если все на неё смотрят⁈

Вот у Бурдаева наверняка получатся красивые дети.

Стоп… Саня, красный свет! Ты только что подумала о том, насколько красивые дети получатся у Бурдаева⁈ Это плохой знак!

Но может быть и хуже этого, так как, поймав своё отражение в зеркале, я вдруг думаю, что наш совместный ребёнок получился бы ещё красивее. Я светловолосая и у него волосы светло-русые, у меня глаза голубые, а у него глубокие серые. Какой бы получилась наша дочь? Почему-то я представляю именно дочь. Она бы наверняка унаследовала бы мои белокурые волосы и серые глаза с голубой окантовкой. Она бы выросла высокая как модель. И, разумеется, стала бы врачом, решив пойти по стопам родителей.

Звонок телефона в кармане халата прерывает мои мысли, которые, кроме как идиотскими, иначе не назовёшь. Стою как дура перед зеркалом возле сестринской, пялюсь на своё отражение и гадаю, какой будет моя дочь от мужчины, с которым у нас не может быть даже секса. Не то, что ребёнка!

По иронии судьбы мне звонит Бурдаев.

Щёки заливает краской. Хотя, чего это я? Ну не может же он читать мои мысли!

Откашливаюсь и расправляю плечи, продолжая смотреть на себя в зеркало.

— Да, Игорь Юрьевич, здравствуйте, вы что-то хотели? — репетирую прежде, чем ответить.

— Хотел, но пока ты возьмёшь трубку, скорая успеет увезти пациентов из приёмника в другую больницу, — неожиданно крупная фигура Бурдаева вырастает в отражении позади меня.

Мобильник перестаёт звонить.

Я подпрывгиваю и резко поворачиваюсь к нему.

В отражении он казался дальше. А сейчас я буквально впечатываюсь носом в его грудь и невольно вдыхаю запах духов. Что-то древесное, тяжёлое и мучительно глубокое. Аромат относится к тем самым, которые хочется без конца вдыхать, но сколько бы ты не вдохнул, тебе будет казаться, что недостаточно.

Ненавижу такие духи…

— Ты закончила с разглядыванием себя в зеркале? — Бурдаев выгибает бровь, затем смотрит на наручные часы. — По моим подсчётам, ты тут стоишь уже минут пять.

— Вы что, наблюдали за мной⁈

Мысленно прикидываю, что он видел. Как я тупо недвижимо стою и смотрю на себя, в это время воображая наших детей, а потом откашливаюсь и репетирую приветствие по телефону.

Блестящая сцена.

— Это было непредумышленно. Ты посреди коридора находишься, Вербицкая. И сейчас самый разгар рабочего дня, поэтому, если ты закончила, то, надеюсь, можешь уже приступить к своим рабочим обязанностям?

Вербицкая…

Мою фамилию он запомнил. А значит, должен помнить и меня. Не такая уж частая у нас с мамой фамилия. Если только они с отцом не коллекционируют Вербицких.

— Кого нужно оформить? — протягиваю руку, в которую Бурдаев в ту же секунду вкладывает стопку бланков.

— Три человека в палату. Двое сразу в операционную, потом в реанимацию. Операционных в первую очередь оформляй.

— Хорошо.

— Четыреста седьмую и четыреста восьмую палату отправь на рентген.

— Поняла.

— Четыреста двадцатаю на перевязку.

— Принято.

— Затем подготовь карты Старцевой и Гордеева на выписку.

— Будет сделано, Игорь Юрьевич.

Прижав бланки к груди, продолжаю смотреть на Бурдаева, не двигаясь с места, так как он стоит прямо передо мной и закрывает проход своими широченными плечами.

Ещё и глаза сощуривает и обводит меня пристальным взглядом. Но при этом молчит.

— Я могу идти?

— Иди.

— Может, тогда позволите мне пройти? — произношу уже более раздражённо.

— Может, — отвечает Бурдаев и всё же отступает на шаг в сторону.

— Спасибо, — буркаю и спешу в сторону поста.

Не знаю, смотрит ли он вслед, но спина между лопаток довольно сильно горит.

Сто процентов Бурдаев меня узнал, но делает вид, что нет.

Ну и черт с ним. Если он такой трус, это его проблемы!

Я вас не знаю

Сашка

Не день, а какой-то кошмар. Как будто весь город разом решил переломать ноги или напороться на какой-нибудь крюк. Я в мыле бегаю с этажа на этаж, из отделения в отделение. Около шести ноги гудят так, будто я полстраны пешком обошла!

Но хирургам везёт ещё меньше. Они проводят операцию за операцией. Я представляю, насколько это трудно. Ассистировать операцию мне довелось всего пару раз. В новогодние праздники пациентов было столько, что ни хирургов, ни медсестер не хватало. Вообще, терпеть не могу Новый год именно из-за этого. Мне каждый раз выпадает смена с тридцать первого на первое — это просто адский котёл. Всегда поражаюсь, как люди умудряются так отмечать, что потом неделями в интенсивке проводят?

— Саш, тебя Бурдаев вызывает в ординаторскую, — сообщает Мила, когда я ползком тащусь от лифта к сестринскому посту, в надежде, что удастся минут десять посидеть и попить чай.

Не удалось…

Мила — моя коллега, с которой мы часто заступаем в одну смену, поправляет очки на курносом носу и чуть подаётся вперёд, понизив голос до шёпота.

— Игорь Юрьевич двух медсестер сегодня уволил, прикинь? Придётся нам пахать в две смены, пока замену не нашли.

— Ты серьёзно⁈ А кого уволил?

— Павлову и Маркину. Что-то они сильно напутали в препаратах. Савину из четыреста пятой плохо стало, ещё и с кабинета рентгена звонили, орали. Карты и снимки не те принесли. Сами, в общем, виноваты. Им же замечание делали на последних совещаниях.

Я с подозрением смотрю на дверь ординаторской.

— Надеюсь, он меня не для того, чтобы уволить, позвал?

— А тебя-то за что? Ты безукоризненно работаешь.

За то, что долго на себя в зеркало смотрела? — предполагаю про себя, но вслух, разумеется, ничего не говорю.

Это же глупо. Из-за такого не увольняют.

— Скорее всего, он тебе тоже смены сверху навесит. Как и мне. Будем тут жить.

Галочка против рождения ребёнка без мужика.

С такой работой, у меня времени не будет.

У меня времени нет даже на поиски мужика.

Впрочем, я его никогда и не искала.

— Ладно. Пойду, узнаю, что он хотел.

Положив на стойку карты, которые принесла из рентген-кабинета, поправляю униформу и шагаю в ординаторскую.