Последние слова срываются всхлипом, полным мольбы.

Я закрываю лицо руками и сжимаюсь в комок на заднем сиденье. Перед глазами проносится вспышкой воспоминание из прошлого.

Промозглый холод морга, и два стола с телами.

Родители.

Тогда я их опознавала.

Потому что была совершеннолетней, потому что была самым близким родственником…

Смотрела на их лица, бледные, чужие, и не верила, что это они. А потом пришлось подписывать бумаги.

Устраивать похороны.

И держаться…

Держаться изо всех, даже когда казалось, что небо рухнуло мне на плечи.

Я не выдержу второй раз.

— Приметы!

Голос Тамерлана вырывает меня из кошмара воспоминаний. Жесткий, требовательный.

— Все, что угодно. Важное.

В зеркале заднего вида снова ловлю его непроницаемый, темный взгляд.

Он ждет. Ему нужна информация.

Если машина сгорела, если там действительно головешки, как сказал Мурат, то какие приметы могут остаться?

Одежда? Нет, сгорела.

Документы? Тоже.

Но есть кое-что, что не уничтожить огнем.

— У моего брата импланты, — выдыхаю я, хватая ртом воздух. — Передний ряд зубов. Верхние. Четыре штуки. Он выбил их, когда неудачно упал с мопеда лет пять назад. Титановый сплав и металлокерамика.

Тамерлан, не отрывая взгляда от дороги, нажимает кнопку на руле, записывает голосовое.

Коротко передает мои слова, и я понимаю — у него везде свои люди.

Мой плен — это не просто формальность, все очень серьезно.

Брат по-крупному влип, и я — вместе с ним!

Машина продолжает путь.

За окном уже совсем темно, ночь накрыла горы плотным одеялом. Дорога вьется серпантином, фары выхватывают из темноты только небольшой клочок асфальта и скалистый откос с одной стороны.

Где-то внизу, наверное, море, но его не видно.

Красиво, наверное, если бы я могла это оценить. Если бы меня не трясло от страха и надежды одновременно.

Дзынь.

Телефон Тамерлана коротко вибрирует. Он мельком смотрит на экран, и я замираю, боясь дышать.

— У того, кого нашли в машине, никаких имплантов нет, — говорит он.

Фух.

Выдох, который я сдерживала Бог знает сколько, вырывается наружу со всхлипом. Слезы текут по щекам, но теперь это другие слезы. Облегчение.

Бешеное, неконтролируемое облегчение.

Антон жив.

Мой глупый, бестолковый, вечно влипающий в неприятности брат — жив!

— Чему радуешься, Сахарная? — в голосе Тамерлана проскальзывает усмешка. — Ты моя пленница. Забыла?

Я смотрю на его отражение в зеркале и все равно... улыбаюсь сквозь слезы.

Плевать на то, что я в плену, на то, что этот человек меня похитил, на то, что неизвестно, что будет завтра.

Главное, Антон не сгорел в той машине.

Он жив!

— Если брат жив, плевать на все! — шепчу.

Едва слышно.

Но…

Кажется, Тамерлан услышал.

— Так любишь брата…

Тамерлан качает головой, и в его голосе появляются странные нотки. То ли непонимание, то ли... зависть?

— А если узнаешь, что он жестко подставил тебя? Сознательно? Что из-за него ты здесь? Что будет тогда?

Вопрос повисает в теплом ночном воздухе салона.

— Может быть, у него не было выбора? — отвечаю тихо. — Может быть, он запутался? Люди иногда делают ужасные вещи не потому, что они плохие, а потому что загнаны в угол.

Тамерлан хмыкает. Коротко, жестко.

— Ты всегда веришь в сказки, Сахарная? В курсе, что настоящие версии не такие добренькие? Что добро и зло — понятия относительные?

Он замолкает. Машина несется сквозь ночь, разрезая темноту фарами. Я жду продолжения, но он молчит. Думает о чем-то своем. А когда снова открывает рот, его голос звучит глухо:

— Иногда добром считается всего лишь наименьшее из зол. Запомни это.

Я смотрю на него в зеркало, пытаясь разглядеть хоть что-то за этой маской спокойной жестокости. И эти слова врезаются в память, въедаются под кожу, остаются со мной.

Наименьшее из зол.

Что для него добро? Что для него зло?

И где в этой системе координат нахожусь я?

Алена

Особняк внезапно вырастает из темноты монолитной громадой на фоне звездного неба. Высокие стены, кованые ворота, которые бесшумно открываются перед нами, и длинная подъездная аллея, обсаженная кипарисами.

Место мрачное, но красивое.

Величественное и пугающее одновременно.

Под стать хозяину, от которого у меня — мурашки по коже.

Внутри просторный холл, каменный пол, теплый свет бра, огромная люстра под потолком.

Пахнет деревом, немного огнем от камина и восточными пряностями. Тамерлан идет впереди, я плетусь сзади, путаясь в его футболке, которая болтается на мне как балахон.

Он останавливается у лестницы, поворачивается ко мне. Смотрит сверху вниз, и я снова чувствую себя букашкой под микроскопом.

— Твоя комната на втором этаже. Третья дверь направо. Можешь ходить всюду, за исключением моего кабинета, спальни и подвала.

Выдав это, снова продолжает путь с невозмутимым видом.

Я слушаю и чувствую, как внутри закипает безотчетная злость, как порыв от отчаяния.

Срабатывает защитный механизм — дурацкий и детский, но неудержимый.

— А что в подвале? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Скелеты в шкафах? Комната Синей Бороды? Там припрятаны тела предыдущих пленниц?

Я поражаюсь собственной дерзости. Глупо, конечно.

Но уже поздно!

Кавказец тормозит так резко, будто в стену врезался. Я не успеваю среагировать и влетаю прямо в его спину — носом в лопатки, грудью в стальные мышцы.

И все.

Воздух кончается.

Пряный, терпкий мускус его кожи.

Теплая ткань рубашки под щекой. Железная неподвижность тела, которое даже не качнулось от моего удара.

Я замираю, прижавшись к нему, и не могу сделать вдох.

А потом он резко разворачивается.

Теперь мы стоим лицом к лицу. Слишком близко.

Он нависает надо мной, огромный, темный, и я, немаленькая девушка, чувствую себя лилипутом перед Гулливером.

Его глаза в полумраке холла кажутся черными безднами.

— Много болтаешь, Сахарная, — голос тихий, вкрадчивый, от которого мурашки бегут табунами. — Так и хочется взять и заткнуть твой ротик. Чем-нибудь подходящим.

Он наступает. Я делаю шаг назад, потом еще один. Моя спина упирается в прохладную стену.

Тупик.

Он подходит вплотную. Поднимает руки — и я вжимаюсь в стену, зажмурившись, но он не прикасается.

Просто роняет обе ладони на стену по бокам от моей головы.

Я в ловушке. В клетке из его рук и мощного тела.

— Говори, что хочешь. Остри. Но ответь мне на один вопрос.

Я открываю глаза. Смотрю в его темные зрачки и тону.

— В 202-м номере только шлюхи останавливаются, — выдыхает он мне в лицо. — Это все знают. Местные, постоянные, администраторы. Все. Так как ты там оказалась, Сахарная?

Только шлюхи останавливаются? Господи...

— Я оказалась там случайно! — слова вылетают сами, горячие, испуганные. — Клянусь! Это номер подруги! Она попросила меня пожить там, потому что самой нужно было срочно уехать! Она сказала, что там лучший вид на море! Я не знала, я ничего не знала, я просто пришла отдохнуть, а там оказались вы, и...

Я замолкаю, потому что он смотрит странно. Словно хочет меня съесть и просто решает, с какого места начать.

— Подруга, значит, — тянет он задумчиво.

— Светка. Светлана. Я могу доказать! Позвонить ей, она подтвердит...

— Успеется.

Его пальцы ложатся на край футболки.

Той, что на мне.

Медленно, мучительно медленно он тянет ткань вверх.

Обнажая мои бедра.

Выше.

Еще выше.

— Ты в курсе, что проиграла? — спрашивает он, глядя мне в глаза. — В нашу игру. Три попытки — три предмета. Ты проиграла. Я хочу приз.

Колени подкашиваются. Сердце колотится где-то в горле.

— Но... Вы же сами сказали, что игра закончена! — лепечу я, хватаясь за соломинку.