Тамерлан молчит. Смотрит на Мурата в упор. В комнате повисает такая тишина, что слышно, как гудит кондиционер.

— Проследи, чтобы наш человек занялся этим делом, — отвечает Тамерлан. — Изнутри. Кого надо — подсунь. Деньги решат.

— Хорошо, — кивает Мурат и уже разворачивается к двери.

Я сижу, вжавшись в диван, и пытаюсь переварить услышанное. Сгорел кто-то.

Машина. Угон. Менты.

Слова путаются в голове, не складываются в связную картину, пока одна единственная мысль не пробивается сквозь пелену ужаса:

Мой брат.

Антон.

Сказали, что он угнал машину!

Сгорел кто-то.

Мой брат… мертв? Сгорел заживо?

Земля уходит из-под ног, хотя я и так сижу. Воздух кончается в легких.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать, но всхлип все равно вырывается наружу — громкий, истеричный, режущий тишину.

Мурат оборачивается на секунду, смотрит на меня.

Как будто с интересом.

— У тебя все? — интересуется Тамерлан. — Если да, то иди делом займись, нечего на девку пялиться!

Мурат выходит. Дверь закрывается с глухим стуком.

Я сижу и трясусь. Всхлипы душат, рвутся наружу, но я давлю их, зажимая рот обеими руками. Я почти обнажена, но я не замечаю холода.

В голове — ничего кроме этой мысли: Антон.

Мой младший брат. Единственный родной человек после смерти родителей.

Балбес, вечно влипающий в истории, но живой.

Был живой.

Был.

Чувствую на себе взгляд. Тяжелый, давящий, от которого хочется провалиться сквозь землю.

Тамерлан смотрит на меня. Вскользь, мельком, но этого достаточно, чтобы по коже побежали мурашки.

Его глаза темные, непроницаемые, как два омута. Он будто сканирует меня, оценивает реакцию.

— Постой, Мурат! — громко зовет. — Мурат!

Дверь едва захлопнулась.

Мурат просовывает голову обратно:

— Слушаю.

— Этого… сгоревшего…

Тамерлан делает паузу, и мне кажется, я сейчас умру от этого ожидания.

— Опознать можно?

Мурат кривится, пожимает плечами:

— Какое там. Одни головешки. Экспертиза нужна... Ждать. В таких случаях только по кольцам-браслетам определить можно. И то, смотря, какая температура там была… Серебро могло на хрен расплавиться!

Боже.

Боже-боже-боже.

Головешки. Одни головешки. Это про человека. Про моего брата.

Меня начинает трясти так, что зубы стучат.

Я зажимаю рот еще сильнее, до боли, до крови на губах, но всхлипы все равно вырываются, переходя в сдавленные рыдания.

Тамерлан кивает Мурату:

— На связи будь.

Дверь хлопает в последний раз.

Мы остаемся одни. Я и он.

Похититель. Тот, кто разрушил мою жизнь за несколько часов.

Я сижу, сжавшись в комок, закрыв лицо руками, и плачу. Плачу навзрыд, как в детстве, когда разбила коленку и думала, что это конец света, потому что впереди был утренник с Дедом Морозом, и я хотела быть самой красивой снежинкой…

Тогда это были детские слезы, но сейчас я рыдаю так, словно снова стала той глупой и безутешной малышкой, которую мама утешила конфетой. Я получила ее раньше всех, о, как мне завидовали!

А сейчас ни одна конфета не поможет, не спасет…

Слышу шаги.

Кавказец встает из-за стола. Идет куда-то в сторону. Звяканье стекла.

Шорох. Потом шаги обратно — ко мне.

Тамерлан останавливается рядом.

Я чувствую запах дорогого парфюма, смешанного с терпким запахом мужского тела.

Боюсь поднять голову и увидеть его лицо.

— Выпей.

Передо мной появляется стакан воды с капельками влаги на стенках.

Я поднимаю глаза. Сквозь слезы вижу его размытый силуэт. Тамерлан стоит надо мной, протягивая стакан.

Лицо мрачное, непроницаемое, но что-то в его взгляде изменилось.

Как будто сочувствие промелькнуло.

Или мне показалось?

— И надень, — он бросает на диван рядом со мной футболку.

Мужскую, большую, темно-синюю.

Похоже, свою, запасную.

Я смотрю на воду, на футболку, снова на него.

Не понимаю.

Зачем? Зачем ему это?

— До выяснения всех обстоятельств, — говорит он мрачно, глядя сверху вниз. — Ты — моя гостья.

Гостья.

Я сглатываю ком в горле. Смотрю в его темные глаза и понимаю: это не забота.

Это контроль. Он говорит «гостья», но его тон, его взгляд, его власть надо мной кричат: пленница.

Просто пленница, про которую пока не решили, что с ней делать.

Беру стакан дрожащими руками. Вода расплескивается, но я делаю глоток. Потом еще один.

Холод обжигает горло, немного приводит в чувство.

— Мой брат... — шепчу я, поднимая на него глаза. — Это он? Тот, кто сгорел? Скажите мне!

Тамерлан смотрит на меня долгую, бесконечную секунду. Потом разворачивается и идет обратно к столу.

— Не знаю, — бросает через плечо, садясь в кресло. — И ты не узнаешь, пока не успокоишься. Пей давай. И оденься. Провоцируешь мужиков! — говорит как будто с укором.

А между прочим, сам меня раздел!

— Одевайся. За мной, гостья! — командует.

Я не гостья, нет…

Я — пленница этого кавказца.

Алена

Я натягиваю футболку, ткань мешком обвисает на мне, чуть ниже попы.

Ноги передвигаю с трудом. Они ватные, не слушаются, будто не мои.

Юбка остается при мне, а трусы…

Боже, я только на улице вспомнила, что оставила трусы в его кабинете!

На фоне того, что я узнала — или не узнала, а только додумала, — все остальное кажется неважным.

Какая разница, есть ли на мне трусы, если брат, единственный родной человек, возможно, лежит сейчас в морге обугленным куском мяса?

Я даже не сопротивляюсь, когда меня выводят из номера и ведут к машине.

Зачем? Все бессмысленно.

Рыпаться, кричать, просить — бесполезно. Эти люди делают, что хотят. А я просто тряпичная кукла, которую переставляют с места на место.

— Притихла, Сахарная?

Голос доносится будто издалека. Я поднимаю глаза и понимаю, что мы уже в машине.

Тихо урчит мотор, за окном мелькают огни.

Внедорожник мчит по направлению к трассе.

Я сижу на заднем сиденье, пристегнутая ремнем, хотя даже не помню, как сюда попала.

Сколько прошло? Час? Два? Я потеряла счет времени.

Впереди, за рулем, силуэт Тамерлана. Широкие плечи, темный затылок, уверенные руки на руле.

Мы едем куда-то в горы — я узнаю этот серпантин, ту самую дорогу, которой меня везли сюда.

Только сейчас в другую сторону? Или глубже?

Я путаюсь в направлениях.

Куда он меня везет?

— Что вы хотите от меня услышать? — спрашиваю тихо, едва ворочая языком.

Губы потрескались, во рту сухо, несмотря на выпитую воду.

В зеркале заднего вида мелькает его взгляд.

Мрачный, тяжелый.

Он впивается им в меня, и я отворачиваюсь, не выдерживая этого взгляда.

— Правду.

— Какую? — горький смех вырывается сам собой. — Я приехала отдохнуть в отель, впервые за… впрочем, неважно за сколько лет! Вы сначала ворвались в мой номер, напугали до полусмерти, а потом меня похитили прямо на улице, приставив нож к боку! И мой брат, возможно, мертв, сгорел в машине, и это, наверное, тоже вы! Вы виноваты!

Я задыхаюсь. Слова вылетают пулеметной очередью, я не взвешиваю и не раздумываю, просто говорю!

Просто выплескиваю боль и ужас последних часов.

Он молчит. Дает мне выговориться, потом спрашивает спокойно, будто о погоде за окном интересуется:

— Опознать сможешь?

Мир останавливается.

Опознать? Его? Антона?

Того, кто ревел у меня на плече после похорон?

Того, кто пропадал месяцами, но всегда возвращался, с цветами и подарком, потому что знал — я жду?

Трепал мне нервы, а потом обнимал и говорил:

«Спасибо, что ты у меня есть, сестренка!»

Господи. Нет. Нет-нет-нет.

— Нет, — выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота.

Желудок сжимается, меня мутит.

— Только не это. Не заставляйте меня. Я… Просто сойду с ума!