Екатерина улыбнулась уголком губ.

— Это значит, — сказала она по-русски и перевела: — Significa que eu não vou pedir. — «Это значит, что я не буду просить».

— Eu vou mostrar. — «Я покажу».

Она подошла к окну, откуда виден был кусок города и дальняя полоска воды. Потом повернулась к ним.

— Вы хотите ограничить мои инициативы? — спросила она по-русски и тут же на португальском: — Vocês querem limitar?

— Тогда скажите мне: кто из вас поедет в следующий квартал, где дети пьют воду из лужи? — Quem de vocês vai? — «Кто из вас поедет?»

— Кто возьмёт ответственность, если завтра умрёт ещё один ребёнок? — Quem assume? — «Кто отвечает?»

Молчание.

В молчании Екатерина услышала всё. Вот почему они сидят в чистой гостиной и говорят про «законы». Потому что ответственность — грязная. А грязь — не для них.

Екатерина вернулась к столу и села. Не на край. В центр.

— Eu não quero o trono. — сказала она ровно. «Мне не нужен трон».

— Eu quero ferramentas. — «Мне нужны инструменты».

— Dinheiro para água e médicos. Permissão para organizar. E право говорить с людьми напрямую. — она снова смешала русское и португальское, а потом тут же перевела правильно:

— Dinheiro para água e médicos. Permissão para organizar. E direito de falar diretamente com o povo. — «Деньги на воду и врачей. Разрешение организовывать. И право говорить с людьми напрямую».

Сухой советник нахмурился.

— Você pede muito. — «Вы просите много».

Екатерина посмотрела на него с той спокойной жёсткостью, которая обычно появляется у людей, переживших слишком много бессмысленного.

— Eu peço pouco. — сказала она. «Я прошу мало».

— Eu peço o mínimo para que o reino não apodreça. — «Я прошу минимум, чтобы королевство не сгнило».

Донья Беатрис положила ладонь на стол — тихо, но это был звук, который привлёк внимание всех.

— Senhores, — сказала она спокойно. «Господа».

— Vocês têm medo de uma mulher que ferve água? — «Вы боитесь женщины, которая кипятит воду?»

Она сделала паузу и добавила с ледяной иронией:

— Então vocês merecem perder o reino. — «Тогда вы заслуживаете потерять королевство».

Плотный мужчина вспыхнул, но старший поднял руку: его уже интересовало другое. Он смотрел не на Екатерину и не на Беатрис — он смотрел на последствия.

— Você quer tornar-se regente? — спросил он наконец. — «Вы хотите стать регентшей?»

Екатерина не отвела взгляд.

— Se o reino precisa — sim. — сказала она. «Если королевству нужно — да».

И тут же уточнила, чтобы не было иллюзий:

— Mas eu não serei uma boneca. — «Но я не буду куклой».

Тишина снова стала плотной.

Нервный советник, наконец, понял, что они упираются в стену. Он попытался зайти с другой стороны:

— E o povo? Eles não entendem. Eles vão começar a ver você como… — «А народ? Они не понимают. Они начнут видеть вас как…»

— Как человека, который приехал, — перебила Екатерина. — Como alguém que veio.

— И этого достаточно, — добавила она по-русски и перевела: — E isso basta. — «И этого достаточно».

Сухой советник медленно выдохнул, будто принимая неизбежное.

— Nós discutiremos. — «Мы обсудим».

Екатерина кивнула.

— Обсуждайте. — Discutam.

Она встала, показывая, что аудиенция окончена.

— Но пока вы обсуждаете — я буду делать. — Enquanto discutem, eu farei.

Они ушли. Не побеждённые, нет. Но сбитые с привычного ритма. Они не получили покорности. Они получили факт.

Донья Беатрис осталась. Когда двери закрылись, она посмотрела на Екатерину так, словно впервые позволила себе личное.

— Você é louca. — сказала она тихо. «Вы сумасшедшая».

Екатерина усмехнулась устало.

— Мне это уже говорили. На двух языках.

Беатрис подошла ближе.

— Você понимает, что теперь они будут искать, чем ударить? — она снова смешала языки, как будто это стало заразным.

— Я понимаю, — ответила Екатерина. — Eu entendo.

— И я тоже буду искать, — добавила она и улыбнулась не злорадно, а делово. — Но не чем ударить. А чем защитить.

Беатрис кивнула, и в её взгляде было уважение.

— Hoje você ganhou. — сказала она. «Сегодня вы выиграли».

— Amanhã será mais difícil. — «Завтра будет сложнее».

— Завтра всегда сложнее, — ответила Екатерина. — Но я привыкла.

Беатрис ушла уже ближе к вечеру. Екатерина осталась одна в кабинете и вдруг почувствовала, как накатывает усталость — не физическая, а глубокая, будто внутри слишком долго держали напряжение.

Она опустилась на стул и достала из ящика письма.

Те самые письма, которые мы с ней «внедряли» в историю как воспоминания, чтобы не было резкого появления любви. Она не читала их каждый день — она берегла. Но сегодня ей нужно было не утешение. Ей нужно было напоминание: рядом есть человек, который знает её не как фигуру в игре, а как женщину, которая дышит.

Она развернула одно письмо, написанное аккуратным почерком Мануэла. Чернила были чуть выцветшие — время и море сделали своё. Он писал без пафоса, но в каждом слове было уважение.

“Catarina, eu não escrevo para pedir. Eu escrevo para lembrar: você não está sozinha.”

Екатерина перевела вслух, тихо, как молитву, которую не нужно показывать:

— «Катарина, я пишу не чтобы просить. Я пишу, чтобы напомнить: ты не одна».

Она закрыла глаза и позволила себе улыбнуться — маленькую, почти девичью, но взрослую по сути.

Дверь тихо скрипнула. Она не вздрогнула — Инеш обычно стучала. Это был он.

Мануэл вошёл, остановился у порога, будто проверяя, можно ли. Екатерина подняла взгляд, и он сразу понял всё: разговор был тяжёлый.

— Eles vieram. — сказал он. «Они приходили».

— Да.

Он подошёл ближе. Не торопясь. Екатерина заметила, как он снял перчатки — жест простой, но значимый. В перчатках говоришь с миром. Без перчаток — с человеком.

— E como você está? — спросил он тихо. «И как ты?»

Екатерина усмехнулась.

— Я в порядке. — Estou bem.

Потом честно добавила:

— Почти.

Он не улыбнулся. Он просто подошёл и сел рядом — не напротив. Рядом. Так, чтобы она могла, если захочет, дотронуться сама.

— Você venceu. — сказал он. «Ты победила».

Екатерина покачала головой.

— Я сделала ход.

— E eles почувствовали. — сказал он снова с русским словом, но тут же перевёл правильно: — E eles sentiram. — «И они почувствовали».

Она вздохнула и посмотрела на письма на столе.

— Знаешь, — сказала она по-русски, а потом перевела, потому что ей было важно, чтобы он услышал смысл, а не только интонацию:

— Sabe… eu pensei que seria mais fácil. — «Я думала, будет проще».

Мануэл усмехнулся — коротко.

— Você é otimista. — «Ты оптимистка».

— Нет, — ответила Екатерина и вдруг рассмеялась. — Я просто продавала чай. Там люди ругаются, но не убивают за власть.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Você sente medo? — спросил он. «Ты боишься?»

Екатерина задумалась. Сказать «нет» — солгать. Сказать «да» — дать слабость. Но он не был советником.

— Sim. — сказала она тихо. «Да».

И тут же добавила, чтобы он понял главное:

— Mas eu não vou parar. — «Но я не остановлюсь».

Он кивнул, и это было как подпись под договором.

— Então eu тоже não vou parar. — сказал он и тут же исправился: — Então eu também não vou parar. — «Тогда и я не остановлюсь».

Екатерина почувствовала, как внутри что-то оседает — не влюблённость, не буря, а устойчивость. Она повернулась к нему и впервые позволила себе сказать прямо то, что долго держала на дистанции.

— Мне нужно, чтобы ты был не охраной. Не политикой. А человеком. — Она перевела медленно: — Eu preciso que você seja… uma pessoa. Não uma guarda. Não uma política.

Мануэл смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.

— Eu posso. — «Я могу».

— И ещё, — добавила Екатерина уже с лёгкой иронией, потому что иначе она бы расплакалась, а она не любила плакать при свидетелях. — Мне нужно, чтобы ты иногда говорил мне правду, даже если она неприятная.